С. ВИНОГРАДОВ

БУЛАТ ОКУДЖАВА   "ПУТЕШЕСТВИЕ ДИЛЕТАНТОВ"   КНИГА 1

Кино, театр, билеты

ГЛABHAЯ
ZAГЛABИE
НА ЯВУ
ТВОРЧЕСТВО
ФОТОГРАФИИ
HA БУMAГE
В БЕСЕДЕ
БИБЛИOTEKA
РAZHOE
КАЛЕНДАРЬ
ФОРУМ

Фотоальбомы:
"АДЬЮТАНТЫ"
В ИНТЕРНЕТЕ
ВОЗВРАЩЕНИЕ Т-КА
"САРМАТ"
ГРИМЕРКА
ДАМА С КАМЕЛИЯМИ
НОВОЕ - ДАВНЕЕ

ПОВЕЛИТЕЛЬ ЛУЖ
ТЕАТР ЛУНЫ
АВТОГРАФ

театр. Кино, театр, афиша. Билеты на концерт. Концерты.

КИНО Театр

     ПУТЕШЕСТВИЕ ДИЛЕТАНТОВ
(Из записок отставного поручика Амирана Амилахвари)

Роман
ПОСВЯЩАЮ ОЛЕ

...Ибо природа, заставив все другие живые
существа наклоняться к земле, чтобы принимать
пищу, одного только человека подняла и побудила
его смотреть на небо...
Марк Тулий Цицерон

...Когда двигаетесь, старайтесь никого не толкнуть.
Правила хорошего тона

Иногда хочется кричать, да хорошее воспитание не позволяет.
Лавиния Ладимировская


КНИГА ПЕРВАЯ

1

Я присутствовал на поединке в качестве секунданта князя Мятлева. Князь стрелялся с неким конногвардейцем, человеком вздорным и пустым. Не буду сейчас рассказывать, что именно побудило их взяться за пистолеты; время этому придет. Во всяком случае, причиной была сущая безделица, да и дуэли давно отшумели и вышли из моды, и поэтому все происходящее напоминало игру и не могло не вызывать улыбки.
Конногвардеец пыжился и взглядывал угрожающе, так что мне на минуту даже стало как-то не по себе при мысли, что пистолеты заряжены и этот индюк возьмет да и грянет взаправду. Однако оба пистолета грянули в осеннее небо, и поединок закончился. Соперники протянули друг другу руки. При этом конногвардеец глядел все так же грозно, а князь попытался улыбнуться, скривил губы и густо покраснел.
Пора было расходиться. В этом пустынном месте, как ни было оно пустынно, все же могли появиться посторонние люди, а так как им всегда до всего есть дело, то встреча с ними не сулила ничего хорошего.
Стояла трогательная тишина позднего октябрьского утра. Минувший поединок казался пустой фантазией.
Мы уселись, кучер тронул лошадей, и коляска медленно и бесшумно покатила по желтой траве.

2

Мы были знакомы уже много лет, с десяток, пожалуй, или даже, поболее, точнее, с того злополучного года, когда в кавказском поединке от пули недавнего товарища по какому-то там недоразумению пал молодой, но уже знаменитый поэт. Князь Мятлев был секундантом у одного из них, у кого точно, не берусь утверждать, но эта трагедия как-то сразу его надломила.
Рассказывали, что до того происшествия он был повесой, и дуэлянтом, и сорвиголовой, но мне он достался уже другим. То есть не то чтобы желание пошуметь, попроказить охладело в нем совершенно, но оно было уже не постоянным, как когда-то, а лишь изредка в нем вспыхивало.
О погибшем поэте князь говорить избегал, даже почти не упоминал его имени, а ежели кто по неведению все-таки лез со своими домыслами и соболезнованиями, я видел, как друг мой страдает. Поэтому и я не стану называть имя несчастного, памятуя о молчаливом сговоре между мной и князем.

3

...Наша коляска медленно приближалась к Петербургу. Мы молчали. Нынче князю было уже тридцать пять. Молодость давно миновала, да и все с нею связанное отлетело прочь. Как говорится, румянец сошел со щек и звонкий смех угас. В молодости он казался красивым, хотя и сейчас немалая толпа былых его почитателей, вернее даже почитательниц, не отступала от своих восторгов. Он был выше среднего роста, чуть повыше, не широк в плечах, с лицом вытянутым несколько, теперь уже украшенным очками, из-под которых глядела его недоумевающая душа. Темно-каштановые кудри слегка поредели, поблекли.

4

...Наконец мы въехали в пыльные окраины Петербурга, и двухэтажные строения обступили нас. Я снова глянул на князя. Он сидел все так же неподвижно. Я вспомнил его на дымчатом утреннем лугу с нелепым пистолетом в руке: черный сюртук, серые панталоны, галстук почему-то в левой руке, воротник белой сорочки распахнут, в неподвижной фигуре что-то стремительное, изящное, сильное, хотя рука вскидывает пистолет лениво, губы кажутся тонкими и сухими. Теперь же он сидел сгорбившись, так и не повязав галстук, держа его по-прежнему в кулаке.
Колеса экипажа коснулись первых торцов. Руки князя покоились на коленях. Узкие запястья, длинные пальцы, перстень с изумрудом неправильной формы - память о минувших днях. Князь особенно дорожил этим перстнем, всегда о нем помнил и в минуты раздумий или душевного смятения внимательно его разглядывал. На камне имелось маленькое рыжеватое пятнышко: то ли вкрапление железа, то ли след древнего существа. Мятлев говорил мне, что за многие годы научился различать в пятнышке некие особые замысловатые очертания, и утверждал, что они подвержены переменам в зависимости от времени года и еще от чего-то, кажется, даже от состояния духа. Он называл его Валерик в память о знаменитом месте нашей печальной славы и о человеке, который надел этот перстень Мятлеву на палец. Там, у реки Валерик, в группе охотников князь совершил вылазку. Предприятие было удачным, но в последнюю минуту горская пуля все-таки его достала. В тяжелом состоянии, без надежд вынесли его на наш берег. Долгое время жизнь князя висела на волоске. Но упал он на прибрежные камни уже обладателем этого перстня, который перед вылазкой вручил ему старик Распевин - солдат линейного батальона. Бедный старик с отвислыми усами на худом лице! Особые обстоятельства вынудили его проситься в группу охотников, ибо от успеха предприятия зависела для него жизнь.
В прошлом блистательный поручик, умница, человек широкой души и самых благородных нравов, полный радужных надежд, поддавшись велению сердца и человеческого долга, вышел на отважный поединок со злом, был повержен, сломлен, лишен всяких прав и вместе с соучастниками закован в цепи. Его противники позаботились о нем. Они даровали ему жизнь, то есть возможность физического существования, тем самым усугубив его пытку. Бог весть сколько железной руды выгреб он из сибирской земли, из этой нескончаемой кладовой наших богатств и печали, покуда наконец к нему не снизошли. Его перевели на Кавказ в действующие войска солдатом, но до первого отличия в деле. Когда перед охотниками открылся Валерик, мысль о смерти не возникала у него.
Напротив, он просто бредил удачей и скорейшим возвращением в прежнее свое качество. Но судьба тайно делала свое дело. Это она заставила его с радостной поспешностью одаривать своих друзей всякими милыми мелочами, будто бы в память об их совместной удаче, а вышло - в память о нем самом, ибо он был убит в самом начале дела. Вечный persiflage*.

* насмешка. - фр.

...Мы сделали небольшой крюк, проехали по Каменноостровскому, затем свернули чуть влево, на Малую Невку. Здесь снова потянулись пригородные особняки, теперь, правда, уже входящие в черту города. Это были роскошные постройки екатерининских времен, когда господствовало согласие богатства и вкуса, русской широты и западной утонченности. Одна за другой проплывали эти прекрасные постройки, свидетельницы недавнего блистательного прошлого столицы, полусокрытые стволами, но все же отчетливо видные сквозь кружева опадающей листвы. И вот наконец из-за поворота показалось прекрасное деревянное сооружение в три этажа с куполом, окруженное высоким кустарником. Поблекшее от времени и непогоды, оно все еще поражало строгостью форм и в то же время легкостью и приветливым видом.
Коляска въехала за чугунную ограду и остановилась.
Дом князя Мятлева был знаменит на весь Петербург. Злые языки рассказывали, что в нем со времен Александра Благословенного поселились и проживают привидения. Но это нисколько не снижало репутацию дома, а, наоборот, придавало ему таинственность, что в глубине души многим нравится.
В прохладном вестибюле великолепные копии с античных шедевров окружили нас привычной толпой. Но мы поднялись вверх, хотя они и простирали к нам свои каменные руки. Несколько темных старинных полотен, повешенных бог знает когда, усугубляли полумрак, царивший в этом зале. Обитатели дома здесь обычно не задерживались, и я, посещая князя, тоже привык взбегать по широкой лестнице вверх, вверх, туда, где в просторной комнате третьего этажа Сергей Мятлев облюбовал себе жилище. Иному из наших сибаритов здесь было бы неуютно: широкая тахта, служившая князю одновременно и кроватью; покойные и располагающие к беседе кресла с несколько потертым голландским ситцем, где диковинные тропические птицы упрямо глядели в одну сторону; небольшой столик овальной формы с восточной инкрустацией; красный рояль с пожелтевшей клавиатурой, вызывающей печальные воспоминания.
Этот рояль появился в доме уже на памяти князя, и тогда же пятилетний мальчик прикоснулся впервые к белой холодной планке, которая внезапно простонала под его пальцами. Мертвый полированный ящик был не так уж мертв.
Стоило лишь возбудить его, как в нем тотчас возникала жизнь и ящик превращался в некое трехногое, теплое, вздрагивающее от прикосновения, кричащее от боли, ликующее, ухающее, свистящее, то яростно-неукротимое, то вдруг покладистое, как старая собака.
Мальчик придумал такую затею: он осторожно ступает по затихшему дому, запретив гувернеру сопровождать себя. Он подкрадывается к двери гостиной и внезапно распахивает ее. Неведомое, страшное трехногое, громадное и молчаливое, неподвижно стоит посреди гостиной, обратив широкую оскаленную морду к окну. Мальчик засовывает руку в пасть животному, и оно ревет басом от ярости и боли, и бледное лицо гувернера, словно луна, повисает в дверях. Мальчик жмурится от страха, но не отступает. Осторожное прикосновение, легкое поглаживание, несколько участливых слов, и чудовище преображается. Оно обвивает своим длинным хвостом шею мальчика, мурлычет, скалит в улыбке громадную многозубую пасть, дрожит от благоговения, попискивает, напевает без слов: "Оле-ле-ле, ле-ле, ли-ля-лю-ли..." Лицо гувернера розовеет и скрывается.
Интерес ребенка был замечен. Игра взрослых усугубила его пристрастие, и вскоре учитель музыки, дрессируя мальчика, выучил его дрессировать трехногое. Овладев в весьма короткие сроки нелегким искусством, уже юношей он не раз поражал знакомых меломанов и даже пробовал сочинять, что ему вполне удавалось. Грустная странная пьеска в духе немецких мастеров минувшего столетия с тревожным andante, с мятущимся, неистовым финалом, внезапно обрывающимся на пронзительном затухающем восклицании, принесла ему успех в узком кругу. Все, казалось, сопутствовало дальнейшему взлету. На офицерских вечеринках под его аккомпанемент хорошо пелось; когда барышни умоляли его подыграть им, он с охотою это делал, и их манерное трепещущее сопрано пронзительно страдало в модном "Колокольчике".
Однажды Петербург посетил знаменитый европейский гений. Он играл в нескольких домах, покуда не дошла очередь и до дворца. Гений был невысок, плечист, встрепан, на его апоплексическом лице мясника то и дело вспыхивала холодная учтивая улыбка, его смуглые жилистые руки с непомерно длинными пальцами хлестали по клавиатуре, словно обидчика по щекам... Его сочинение поразило слушателей своим великолепием, и восхищению не было конца. Затем начался бал.
Уже к его исходу, устав и взвинтившись, Мятлев пробрался в малую гостиную к роялю и принялся музицировать, пользуясь одиночеством. Несколько усталых гостей остановились в дверях, снисходительно улыбаясь. К ним присоединился и гений. Он уже собрался было уйти, но вдруг брови его взлетели изумленно, по красному лицу пошли белые пятна, глаза полузакрылись.
Наконец он спросил шепотом: "Чье это сочинение?" Ему указали на Мятлева.
"Кто же этот божественный музыкант?!" - "Князь Мятлев". - "Офицер?!"
Дождавшись конца игры, он подошел к Мятлеву и обнял его.
Князь покраснел, поблагодарил, отправился в буфетную и спросил водки.
Спустя полчаса он слышал краем уха, как гений восторженно исповедовался кому-то о выдающихся способностях князя, на что его собеседник сказал: "Несомненно, маэстро. Но князь - представитель очень знатного рода, и было бы полезнее, если бы он с его именем послужил обществу, ну, скажем, на
политическом поприще или, ну, скажем, утвердил бы себя в военном искусстве..." Мятлев снова отправился в буфетную и вскоре уехал.
С тех пор он почти перестал играть, когда его просили, морщился и отказывался, но так, чтобы, чего доброго, его нежелание не выглядело кокетством.
И с тех пор полированное чудовище с пожелтевшими зубами неподвижно и молча доживало свой век, уже без надежды на ласку.
Из комнаты Мятлева небольшая дверь вела в бывшую комнату его старшего Абрата Александра, ныне постоянно проживающего в Модене со своей женой итальянкой. В этой комнате князь оборудовал себе библиотеку, собрав в ней любимые книги, отгородив место для дивана, большого стола и секретера.
Достопримечательностью главной комнаты кроме рояля было громадное полотно в тяжелой позолоченной раме, написанное неизвестным художником, то ли Кравцовым, то ли Копейкиным, весьма посредственно живописующее сошествие на американский берег первых конкистадоров. Завоеватели в руках держали копья и мечи, что было явной данью невежеству. Перед ними на глинистом берегу стояла группа туземцев с открытыми доверчивыми лицами и многочисленными подарками. Где-то вдалеке за ними, у предвечернего горизонта, угадывались огни костров, видимо, там расположилось все племя, не помышляющее о скором и неминуемом своем конце. Плохо выполненное, безвкусное, это полотно в нелепой раме никак не гармонировало со скромной, но исполненной изящества обстановкой комнаты. Однако вот уже без малого двадцать лет украшало оно бессменно комнату, вызывая молчаливое недоумение редких посетителей. Меня с первого дня поражало лицо одного из туземцев, стоящего в глубине толпы. Оно было светлее, чем лица его собратьев, менее раскосо и скуласто; пронзительный, страдающий, умный взгляд останавливал <>внимание; какое-то высшее благородство сквозило в высокой стройной фигуре.
Презирая убогого маляра, я восхищался этим единственным портретом, словно родившимся помимо желания его творца. Множество грустных мыслей вызывала эта фигура, и в то же время гордость за человеческий род вспыхивала во мне, стоило лишь задержать на ней взгляд. Я знал его имя, хотя вслух оно давно уже не упоминалось.

5

Когда-то дом этот блистал и полнился шумом многочисленной семьи и еще более многочисленных гостей. Генерал-адъютант князь Мятлев был человеком, значительно приближенным к государю, и отпечаток принадлежности к самой высшей касте лежал в этом доме на всем. Однако желание блистать, к счастью, распространялось не только на времяпре-провождение. В доме Мятлевых все было
с иголочки: лучшие гувернеры и лучшие учителя, великолепная библиотека и частые поездки за границу. Поэтому, когда пришла пора служить, сразу же по выходе из пажеского корпуса молодой князь был определен корнетом именно в кавалергардский полк. Там со всей юношеской страстностью окунулся он в неистовства, принятые в этой среде. Служба была не обременительна.
Развлечения и проказы раз от разу становились все изощреннее. Государь гневался, но вполсилы, будучи благосклонен к старому князю, и пока границы шалостей отстояли от дворца на почтительном расстоянии. Однако в скором времени, после нашумевшей истории с графиней Барановой, все переменилось.
Графиня была немолода, некрасива и неумна. Положение фрейлины одной из великих княгинь многое ей позволяло. Она, к сожалению, часто использовала  свое преимущественное положение, чтобы сводить с людьми, ей неугодными, мелкие счеты. Неугодными же ей были люди, в основном, красивые, молодые и умные. И вот однажды два молодых красавца (один из которых был наш юный князь), закутавшись в белые простыни, прокрались во фрейлинскую к графине, упрятались под кровать, а когда она появилась, продефилировали пред нею, повергнув ее в глубочайший обморок. Но на этом не кончились их фантазии, и они отнесли несчастную даму в нижние покои дворца, кажется, в кордегардию, которая оказалась пуста, и усадили ее на лавке со старинной алебардой в руках. Но и на этом все не кончилось, ибо любопытство пересиливало в них возможные опасения, и они спрятались там же, в темном углу. Вошел лейб-медик Ребров и тут же грянулся бездыханным. Шалуны благополучно исчезли, но вскоре их разоблачили. Разбирательство продолжалось недолго, и Сергея Мятлева перевели в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк, подальше от Петербурга, и даже старый князь был бессилен что-либо сделать.
Обстоятельства же этого наказания вскрылись, как обычно, спустя долгое время. Рассказывали, будто государь, узнав об этой шалости, только и сказал: "Не мешало бы напомнить князю, что он уже не мальчик..." - сказал и уехал, но верноподданные его слуги, а может быть, и враги старого князя поспешили раздуть пожар, да такой, что Сергей Мятлев и сам поверил, что это катастрофа.
Столица, как говорится, отдалилась; местечко, где стоял юный Мятлев со своим эскадро-ном, было препакостное: ничего, кроме старой грязной корчмы да нескольких офицерских дочек, одуревших от тоски. Командир полка барон Р., человек-машина, чуть не ежедневно устраивал смотры с непременными затем придирками. Луга вокруг местечка были испохаблены конскими копытами, хамство процветало и поощрялось, офицерские дочки были готовы на все с любым, мало-мальски похожим на мужчину. Пожилые офицеры пили до умопомрачения, вистовали до полного идиотизма и с помощью жен плели интриги против офицерской молодежи. La maladie eternelle*.

* вечная болезнь - фр.

Барон, видимо, сошел с ума на почве смотров. Молодые аристократы, не привыкшие к провинциальной солдатчине, возмутились. В один прекрасный день через местечко потянулась похоронная процессия. На простой телеге стоял закрытый гроб. За телегой шли несколько офицеров, предводительствуемые
Мятлевым. За ними пол-эскадрона спешенных гусар. Печальное шествие замыкал полковой оркестр. У ворот всех домов толпились жители. Вдруг из-за угла выскочила коляска, и все увидели знакомое лицо командира полка.
- Что за похороны? - спросил барон.
Процессия остановилась. Оркестр умолк. Все оборотились к Мятлеву. Князь Сергей, прикусив добела губы, торжественно, насколько позволяла грязь, подошел к коляске барона.
- Корнет, что все это значит? - шепотом спросил командир полка. - Что это... кто это... кого вы хороните?
- Вас, ваше превосходительство! - звонко отрапортовал юный князь. - Все огорчены. Прошу принять наши соболезнования...
Буря разразилась мгновенно, но то ли командир полка не был в числе любимцев у государя, то ли расстояние до Петербурга рассеяло удар, во всяком случае громы прогрохотали в вышине, а Мятлев получил новое предписание, сел в карету вместе с поваром и слугой Афанасием и отправился на Кавказ. О боевых делах он рассказывал неохотно, но мне-то было известно со стороны, как он там играл со смертью. Тяжелая рана принесла ему прощение. Внезапная смерть старого князя смягчила сердца богов, и Сергей Мятлев, словно блудный сын, вернулся под кавалергардский кров.
Кстати, о тяжелой ране. С нее-то, кажется, и начались внезапные и неведомые приступы дурноты, время от времени овладевавшие Мятлевым.
Предугадать их было невозможно, сколько мы ни пытались. Врачи, пользовавшие его в разные периоды, единодушно отвергали мысль о возможной падучей. Да и течение приступа нисколько не напоминало известную и отвратительную болезнь. Начиналось это с бледности, которая мгновенно покрывала все лицо, на губах появлялась виноватая улыбка, взгляд тускнел, безволие сковывало члены. Он говорил невпопад, шел, куда не намеревался, соглашался со всем, что бы ему ни говорили, и при этом настойчиво старался вручить собеседнику деньги, какие при нем были... Однако это продолжалось обычно не долее минуты и исчезало почти бесследно, если не считать робкого желания остаться в одиночестве, наедине с графинчиком водки.
Не страдая никакими недугами, я жалел князя и советовал ему взять отпуск и укатить в мою благословенную Грузию, но он лишь посмеивался в ответ, в то же время не отказываясь от услуг бесполезных и бессильных врачей.
Я стал бывать в его доме. Там еще продолжало кружиться по инерции хлебосольное колесо празднеств и развлечений, но обороты его становились все реже и реже. Старое поколение покинуло этот мир или устало, новое имело другие наклонности. Мы быстро сошлись с Мятлевым. Служба в лейб-гвардии Павловском полку тоже не слишком меня обременяла. В союзе кавалергарда и павловца не было ничего зазорного, и мы обратили всю свою энергию на то, чтобы хоть как-то, как нам казалось, замедлить быстротекущую жизнь и попридержать покидающую нас юность. Не смею утверждать, дабы не прослыть исказителем истины, что лишь одни проказы и удовольствия занимали наши мысли и время. Нет, возраст коснулся и нас своей ладонью, образумливая и утишая. Лишь иногда теперь мы все же словно срывались с цепи и в каком-то не слишком веселом неистовстве принимались за осуществление своих фантазий, покуда снова не приходили в себя... Но это случалось все реже и реже, и все реже и реже князь появлялся в свете.
Золотое это племя давно успело показать ему свою пустую душу и острые коготки, и в его забавах Мятлев уже не находил себе утешения. Что же было делать человеку незаурядному, ежели заурядность одна признавалась в этом племени и одна не была гонима? Раствориться в нем и отдаться на волю волн? Этого князь не мог. Сам того не осознавая, он старался выплыть и барахтался в бездушном океане, иногда мстя ему в меру своих сил. Ах, эта месть - игра, да и только! Не велика беда для твоих хулителей - пьяное твое ожесточение, когда все кажется мало, мало, и фантазия уже граничит с безумством, и ты
видишь мир поверженным и наказанным... Ан это ты сам, нализавшись, ровно мастеровой, полный бессилия и отрицания, тешишь себя вином. И все мало, мало, мало... Сначала пилось в больших компаниях, но круг сужался... Бывало, что князь прикладывался и в одиночестве. За ним уже успела установиться репутация человека опасного, отрезанного ломтя, изгоя, насмешника, способного на любой неожиданный поступок. Известно было, что государь его не одобряет, помнит его проказы и что, ежели разговор вдруг заходит о князе, откровенно морщится.

6

Вот каковы были обстоятельства, когда мы окончательно сблизились. Мы жили сегодняшним днем, не ожидая от будущего ничего, кроме мелких пакостей. Но жизнь есть жизнь. И, едва став почти безраздельным владельцем большого дома, Мятлев тотчас принялся устраиваться в нем по-своему.
В сапогах, в белой кружевной сорочке с распахнутым воротом, полный священного огня созидания, подобный вдохновенному зодчему, мелькал он то здесь, то там по дому. Он начал с третьего этажа и переоборудовал его, как я уже рассказывал. Второй этаж был оставлен в прежнем виде. Он состоял из
нескольких помещений разной величины. Самое крупное - большая гостиная. Она имела овальную форму. Громадная витая бронзовая люстра нависала над ее центром. Четыре потускневших зеркала аккуратно располагались по стенам вперемежку со сливочными колоннами; удобные диваны минувшего столетия, обитые вишневым французским бархатом, опоясывали гостиную; великолепный
паркет блистал, будто вчера натертый. Гостиная казалась пустой, лишенная рояля и кресел, зато она открывала теперь свое пространство, годное для фехтования и одиночества. В малую гостиную были теперь снесены все карточные столы, и она напоминала классы, покинутые учениками навсегда. Я не спрашивал князя, что побуждало его перестраивать свой быт так, а не иначе, но, судя по его возбуждению и по смеху, с которым он все это проделывал, можно было предположить, что какой-то очень тонкий, едва уловимый расчет руководит новым хозяином дома. Наконец пришло время экзекуции первого этажа. Он велел заколотить все двери жилых покоев, пощадив лишь службы и людскую, и навсегда, как ему казалось, отгородил себя от монументального кабинета-библиотеки отца, предварительно опустошив его по своему вкусу. Были заколочены двери в спальни отца и давно умершей матери, хотя все там, внутри, было оставлено в неприкосновенности. Освободившись таким странным образом от своего же прошлого, он распорядился втрое сократить количество прислуги, возвратив их в деревни, чему они не были рады; оставил себе повара, кухарку, форейтора, лакея, садовников и круглолицего Афанасия в качестве камердинера, мажордома, или дворецкого, или адъютанта, ибо в лице этого деревенского чудака и ровесника успел за многие годы приобрести человека, как ему казалось, преданного, надежного и оригинального.
И вот, совершив все вышепоименованное, он продолжал жить уже как бы в новом качестве. И, видимо, в связи со всеми этими новшествами, о которых зловещий слух не замедлил разлететься, и заехала к нему как-то его сестра, фрейлина великой княгини Елены Павловны - Елизавета Васильевна, похожая на
натянутую струну. Не снимая шубы, в зловещем молчании проследовала она на третий этаж. В комнате не пожелала сесть, стояла в дверях, брезгливо вглядываясь в прихотливое ничтожество княжеского убранства. С виноватой улыбкой Мятлев выслушал ее расточительный гнев, не желая понимать своей
вины, которая была ужасна хотя бы тем, что напоминала вызов, ибо все эти преобразования и стиль поведения... Он безуспешно пытался вставить хоть слово, но она повелительным жестом прерывала его и говорила все сама, сама, сама... И он кивал ей, будто бы соглашаясь, но она-то знала, как мало согласия в мягких кивках этого сумасброда... Она не намерена краснеть за него и видеть недоумение и осуждение в глазах людей, окружающих ее, и выслушивать их соболезнования!.. Больше ее нога... бесчинство... гнев
государя... забвение...

7

Пока он судорожно растрачивал свою молодость, женщины не были для него объектом пристального внимания. Их образ не вырастал над привычными пристрастиями. Влюбчивость же, как он думал, минула еще в ранней юности.
Воспоминание о первой любви было смешным и далеким. В бытность свою в пажеском корпусе он повстречался на детском балу у Шереметевых с Машенькой Стрекаловой. Голова у него слегка закружилась при звуках ее капризного голоска. Он понял, что не сможет забыть ее, и после первого же танца ускользнул с нею в пустую буфетную. Там они присели на лавку, и Сережа Мятлев, наклонившись к ней, увидел в вырезе ее платья два неких розовых бугорка, две едва заметные припухлости, что-то такое нежное и живое... Он поцеловал ее в острое плечико, а сам, целуя, все косился туда, в полумрак, где это вздымалось и опадало тревожно и часто.
- Ах, - сказала она, не отстраняясь, - вам следует поговорить с maman!

- О чем? - спросил он, не понимая. - Я люблю вас навеки...
- Тем более, - сказала она. - Если вы просите моей руки, как же можно, минуя maman? Как она скажет, так и будет. Вы мне тоже приятны, не скрою, но как же без maman?
Они вернулись к танцам, никем не замеченные. Позже Мятлев уехал домой.
И уже в карете, засыпая на плече гувернера, подумал, что не знает, о чем говорить с Машенькиной матерью и как говорить, и еще подумал о том, что девочка вовсе не так хороша, хотя это у нее было такое нежное и, наверное, горячее, что хотелось прикоснуться.
И все-таки это был уже опыт, на который он опирался впоследствии в разговорах с бывалыми кавалергардами.
Потом он соблазнил, едучи как-то в свое костромское имение, молодую розовощекую поповну. Вернее, она соблазнила его. От нее пахло молодостью, рекой и луком, и это запомнилось Мятлеву на всю жизнь. Переполненный любовным опытом, он некоторое время скептически относился к женщинам, покуда кавалергардская фортуна не обязала его придерживаться установленных правил.
В этой звонкой среде все было на виду, на ладони. Донжуаны в кирасах исповедовались друг другу с жаром отправляющихся в последнюю битву или на эшафот. История следовала за историей, любовные приключения сменяли друг друга. Кавалергардская казарма гудела. У начинающих кружились головы и захватывало дух. Послушать разговоры, так могло показаться, что все женщины Петербурга, сойдя с ума, поклялись в вечной неверности своим мужьям и с легкостью устремились в объятия скучающих офицеров. Наверное, в этом был свой резон. Умение как ни в чем не бывало дружить с мужем своей любовницы - вот что было высшим и тончайшим признаком совершенства. Захотелось испытать и это, словно попробовать холодную воду кончиками пальцев, прежде чем окунуться в нее с головой. Удобный случай не заставил себя долго ждать, ибо он всегда возле нас и тотчас объявляется, лишь прояви мы к нему расположение.

8

Жене барона Фредерикса, действительного тайного советника и камергера, Анне Михайловне Фредерикс, урожденной Глебовой, перевалило за тридцать, но она продолжала оставаться все той же пленительной Анетой, с движениями, исполненными чарующей грации. Она редко бывала в свете, что придавало ее имени оттенок таинственности, а молчаливость усиливала это впечатление в глазах окружающих ее людей. Мятлев встречал ее и раньше, но положение замужней дамы и натуральная сдержанность в ней, граничащая с холодностью, не располагала его к чувствам. Однако время шло, и они встретились на большом балу, кажется, на рождество, а может, несколько раньше, и он впервые танцевал с ней. Что-то вдруг словно ожгло его, едва он коснулся ее руки, тонкий надменный аромат исходил от ее розового шелка и черных локонов. Ее большие сливовидные глаза были неотрывно устремлены на него, но выражали больше равнодушия, нежели интереса. Танцевала она легко, но без страсти и азарта молоденьких барышень, несмотря на то, что Мятлев с непонятным волнением пытался передать ей хоть малую искру бального вдохновения.
- Вы редко выезжаете, - проговорил он, чтобы не быть в одиночестве.
Она не ответила, лишь снисходительно улыбнулась.
Неожиданно он понял, что она неописуемо хороша, пленительна и что случится непоправимое, ежели он не сможет отныне видеть ее часто. Это было в нем так сильно, как никогда до того. Он старался не глядеть на нее, чтобы не быть убитым наповал, смеялся в душе, пытаясь залить бушующее пламя, но попытки были напрасны. Глубокие ее глаза и розовый шелк платья казались ему грозовым небом. Дышалось трудно, с ужасом. Она, видимо, не испытывала ничего подобного, так как, стоило ему взглянуть на нее, он встречал ее спокойный взгляд и все ту же снисходительную улыбку.
- Вы будете у Бобринских в следующий четверг? - задыхаясь, спросил он.
Она пожала плечами, не отводя взгляда.
В душе Мятлева бушевала буря. Он искал ее ко второму танцу, но не мог найти. Наконец ему сказали, что она уехала. Он был в смятении, однако, возвращаясь домой, вдруг ощутил себя здоровым и спокойным, объяснил это собственной каменностью и в раздражении на себя самого за эту каменность и черствость пытался взвинтить себя. Начал было письмо к ней, но слова
выходили слишком прохладны. Наступил четверг. Он летел в карете и думал: "Как стыдно, как я безобразно спокоен! Что это со мной?.. Нет, я люблю ee!
Вот именно, люблю..." Вошел в залу. Ее не было... Вдруг она появилась со своим мужем, уже немолодым рыжим человеком, который тотчас удалился к таким же, как он, играть или делиться впечатлениями дня, кто знает. Как только он ее увидел, нешуточная страсть вспыхнула в нем. "Ага!" - позлорадствовал он над самим собой. Она была милостива. Узнала. Они танцевали. Взгляд ее был уже без прежней снисходительности. Напротив, что-то даже теплое и располагающее промелькнуло в нем и в выражении ее лица, так что Мятлев вдруг освободился от кошмаров, преследовавших его целую неделю.
- Я все время думал о вас, - признался он.
Она не ответила, но поглядела на него с интересом.
- Побудьте подольше, - попросил он. - А то вы исчезаете...
И она исчезла, не дождавшись середины бала, и снова оставила его в пустоте и неопределенности. И тут же, к его досаде, пламя начало угасать. Он
еще цеплялся за него, раздувал, припоминая ее плечи, щеки и тепло, идущее от них, вечное, обольстительное и проклятое. Он еще вдалбливал себе в голову мысль о своей невероятной любви, но говорил об этом уже сдержаннее, видя перед собой четкий контур адюльтера.
Вдруг от Фредериксов пришло приглашение посетить их! Так просто и изысканно выглядел надушенный конверт, что мой князь встрепенулся и отправился к ней за два часа до намеченного срока. Он отпустил карету. Спохватился, но было уже поздно. И, пока не наступила минута, дозволяющая пойти, не нарушая приличий, он около полутора часов фланировал невдалеке от особняка Фредериксов. И вот наконец он вступил на спасительный берег, где был совсем иной порядок, иные нравы, иные страсти. Не так шуршал под ногами ковер, не так потрескивали свечи, неведомый сквозняк овевал его, покуда он, замирая, переступал по лестнице деревянными ногами. Почти угасший огонь вновь бушевал в нем. Он снова любил и был счастлив. Все, что он еще мог увидеть вокруг себя, приводило его в умиление, на всем он видел легкое касание ее руки, дыхания, взгляда. Мраморная лестница казалась нескончаемой, и неожиданные листья живой смоковницы сочились сквозь белые перила неизвестно откуда, и почему-то в голове вертелся вздорный мотив и первая строчка: "Я сорвал для тебя этот цветик лесной..." Что там было дальше, Мятлев не помнил, лишь старательно повторял эту строчку. Перед распахнутой дверью в гостиную он зажмурился. Она пошла к нему навстречу.
- Здравствуйте, князь. Мы рады вас видеть, - сказала она, и он впервые услыхал ее голос. Ноги приобрели прежнюю упругость и устойчивость. Он поцеловал ее руку. Вдруг ему показалось, будто нечто мягкое, темное, неопределенное выдвинулось из глубины гостиной и на мгновение заслонило свет. Затем оно осторожно приблизилось и остановилось неподалеку.
- Знакомьтесь, - услыхал он над собой. - Вот и наш славный князь.
Перед Мятлевым стоял сам Фредерикс в простом полуфраке. Мятлев машинально сравнил их обоих.
- Я очень рад, - сказал камергер. - Анна Михайловна не ошиблась, вы действительно милы.
Князь растерялся и не знал, что это: учтивый выпад или признание.
"Нет, это невозможно, - подумал он, вновь мельком оглядывая их обоих и сравнивая, - это ошибка..."
- Ну, что же вы остановились, князь, - сказала она. - Пожалуйте.
- Пожалуйте, - повторил камергер.
Бедный князь! Что чувства делают с человеком! Их избыток так же вреден, как и нехватка. Подумать только, взбираться на такую головокружительную высоту, чтобы убедиться, что она не высота, а лишь предгорье, а главное там, дальше, и достичь до него - немыслимая затея.
- Я вижу в вас черты вашей матушки, - сказал камергер, когда они
устроились в креслах. - Я помню се, она была несравненно хороша.
- Все Мятлевы красивы, - сказала Анета. Князь покраснел.
- Воистину, - отозвался Фредерикс, - уж вы, князь, должны к этому
привыкнуть. Анна Михайловна просто очарована вами, и я теперь вижу, как она права. Все князь да князь, князь да князь...
Мятлев покраснел.
"Я люблю ее!" - подумал он упрямо.
Камергеру было за пятьдесят. Гладко выбритое, цветущее его лицо дышало
здоровьем и покоем. Говорил он уверенно, почти не разжимая по-юношески ярких губ. Да, уверенно, но деликатно.
- Теперь я наконец смог познакомиться с вами. О вас много говорят и уже давно. Вы, князь, тайна. Что же до меня, то я люблю прозрачность. Тайна для меня обременительна. Вы улыбаетесь, князь, и слава богу. Вы, я вижу, слишком умны и, может быть, не обижайтесь, несколько ленивы, чтобы предаваться амбиции. Кажется, я угадал... Я имею в виду не праздную лень посредственности, а способность не быть суетным, вот что я имею в виду. Ваш приход, князь, большая честь для меня...
- Вам понравилось в четверг? - обратилась Анета к Мятлеву. - Не правда
ли, там было мило?
- О да, - торопливо откликнулся князь Сергей, - но со второй половины стало скучнее.
- А мы как раз уехали, - мягко напомнил Фредерикс, - у Анны Михайловны начались головные боли. Мы уехали. Мятлев вновь покраснел и тут же заметил легкое неодобрение с ее стороны.
- А кстати, - сказал камергер, - однажды я проезжал мимо вашего дома; это прекрасный дом, хотя в некоторой запущенности. Впрочем, это ему идет. Я не люблю новые дома. Они мне кажутся самонадеянными. У них слишком вызывающая внешность, они буквально лопаются от самодовольства, очевидно по-своему считая, что им все можно. Меня это приводит в негодование. Позвольте, думаю я, с какой стати вы так самонадеянны? С первой же встречи вы пытаетесь убедить меня в собственной значительности и в том, что у вас все права и вообще все. А не боитесь ошибиться? Хочется спросить у них: не боитесь? А ведь ошибка страшнее преступления. И, кроме того, мне отвратительно видеть ваше недоумение, когда вы попадаете впросак... Да, ваш дом мне приятен именно тем, что не самонадеян, а стало быть, великодушен. Есть высшее благородство в молчании и умении не искушать судьбу для осуществления каких-то утопий. Вы согласны со мной? Ну, естественно...
Теперь покраснела она.
- Некоторые ощущения, - продолжал камергер, - требуют того, чтобы их превозмогать. Не правда ли?.. Не хотите ли трубку, князь? Как вам понравилась смоковница возле лестницы? Анна Михайловна потратила множество усилий, чтобы это библейское растение украсило старый дом.
"Я сорвал для тебя этот цветик лесной..." - пропел про себя Мятлев.
- Вы, я слышал, отличились на Кавказе... И рана была тяжела? - продолжал Фредерикс. - Вот вам парадокс: русский кавалергард (тогда вы не были кавалергардом?), русский офицер, по своему историческому характеру существо домашнее, великодушное, склонное к неге и расточительству, лежит на диком бреге азиатской речки со вспоротым животом, вы извините, князь, за натуральность, но ведь так?.. А разве вам приходилось там задумываться о значительности вашей миссии? Нет? Вот видите... Для юнца это - приключение, для человека средних лет и заурядного - парадокс, для личности, мыслящей государственными категориями, - единственно разумный образ действия, а не каприз кого-то для чего-то. Вот Анна Михайловна делает мне знаки в том смысле, что я говорю несуразности. Я не буду больше говорить несуразности, я только хочу сказать вам, что существует ход истории, а наше дело ему
споспешествовать.
- Да, - сказал Мятлев, как в полусне, - много крови и слишком много
оправдательных документов.
- Видите ли, князь, - улыбнулся Фредерикс, - и снова парадокс, но уже истинный: жизнь возвышается только жертвами.
Он сидел в кресле, спокойно откинувшись. Анета с загадочной улыбкой глядела на Мятлева. Князь же все ждал чего-то, все чего-то ждал, вслушиваясь в ровный, уверенный, неторопливый голос камергера. Постепенно он перестал понимать весь смысл, а улавливал лишь отдельные слова, затем ненадолго ясность восприятия восстанавливалась, но тут же пропадала снова. И это его не беспокоило. Беспокоило другое, что он ждал чего-то, а оно не наступало.
- ...или, например, - говорил камергер, - западное славянство ни в коей мере не заслуживает нашего участия, ибо мы без него устроили наше государство, без него возвеличились и страдали, и оно... зависимости... ничего... историческое существование...
Мятлев улыбнулся ей, она не изменила своего напряженного выражения. Он дал ей понять, что он сгорает, для него все кончено; как-то он это попытался ей объяснить, внушить. Видимо, это ему удалось, и, видимо, она чувствовала, что все напрасно, ибо ничего не предпринимала. Время визита подходило к концу.
- ...как все люди с чрезмерным самолюбием, - продолжал Фредерикс, - которые страшатся неудач, в финансовых делах этот граф был ужасно застенчив.
Это его и погубило... получив... занесло... прельстившись...
Согласно кивая Фредериксу, проникновенно морща лоб и с мнимой многозначительностью барабаня пальцами по колену, Мятлев все же успевал мельком взглядывать на нее и рассматривать ее как бы впервые. Она была уже не та: уже без надменности и будто бы не так смугла и не так загадочна. Что-то в ней появилось домашнее... Ах, вот она какая?.. "Значит, вот она какая?" - с удивлением думал Мятлев.
- ...когда просвещение блеснет перед полуварварами, - продолжал камергер, - то прежде всего хватаются они за роскошь, как дети... огонь... смысла... повседневное...
- Мы всегда будем рады видеть вас, - сказала она Мятлеву, когда он поднялся.
- Да, да, - подтвердил Фредерикс, также вставая. - Весьма.
Она провожала его одна, без своего камергера, который как-то незаметно исчез, переполненный внезапными озарениями. На белой мраморной лестнице они были совершенно одни, и Мятлев обернул к ней страдающее лицо, обрамленное листьями смоковницы, словно пытался выяснить наконец, какова же его участь отныне.
- Ваша горячность, князь, - она приложила палец к губам и засмеялась, - не делает вам чести... Надеюсь, вам было не скучно? - Пока он целовал у нее руку. - Надеюсь, вам было не скучно?
Легко ей было говорить, она видела перед собой кавалергарда, красивого и притягательного, чуть робеющего то ли от неуверенности, то ли от изощренного плутовства, а он меж тем ощущал себя пилигримом в рубище, добравшимся наконец до главного и понявшим всю тщету трагических своих усилий.
- Бедный князь, - проговорила она шепотом, - приезжайте, ну, хоть завтра... Я буду ждать вас... - и глядела ему вслед, как он сходит по белым ступеням, как лакей подает ему шубу, как он хочет обернуться, чтобы взглянуть на нее, и как сдерживается, чтобы не обернуться.

9

"Завтра" - какое ехидное понятие. Как много надежд рождает оно для рода людского, ничем в результате не отдаривая. Воистину прав был Вольтер, с горечью утверждая, что мы не живем, а только надеемся, что будем жить. Зачем? Зачем? Пустота этого слова заманчива. Оно, как порожняя винная бочка, гудит, надрывается, многозначительно ухает, покуда не развалится и не обнажит давно истлевшие доски. Зачем? Зачем? Уж ежели доверять, то лишь нынешнему дню, лишь этому мгновению, а не призрачным фантазиям, чтобы потом >не плакать горько, чтобы не раскаиваться... Неужели прошлое ничему нас не учит?
Она сказала: "Завтра". Эх, князь! Ты не одобрял моей насмешливости и почитал меня не в меру злоязычным, когда я пытался предостеречь тебя от твоих надежд.
- Мне сладко, и голова кружится, - ответил ты. - Завтра все решится. - И снова принялся за прежнее: "Я люблю ее! Ах, как я люблю!"
Однако сон был спокоен. Утром он накинул шубу и вышел в парк. Не знаю, насколько можно было величать парком это запущенное царство корней, ветвей и листьев на краю Петербурга. Во всяком случае, затеряться там было легко. Уже давно никто не занимался этим пространством земли, дав ему однажды полную свободу жить как заблагорассудится. Со стороны фасада еще удивляла воображение чугунная решетка, строго отделяя заросли от улицы, от мира. Но с других сторон затейливые дощатые заборы пришли в ветхость и постепенно обратились в прах, и все смешалось, переплелось, аллеи заросли, лишь кое-где змеились тропинки, проторенные случайными людьми или бездомными псами.
Зима делала этот бывший парк прозрачнее и светлее, исчезали таинственные закоулки, потухали неведомые голоса, тучи пернатых перекликались где-то на далеком юге, и лишь тяжелые вороны вскрикивали среди голых ветвей и неизвестные следы синели на ровном снегу.
И вот он ходил по парку, по единственной утоптанной дорожке, радуясь предстоящему свиданию и тайно мучаясь, потому что маленькая капелька яда, пролитая мной, делала свое дело.
Дорожка уводила от заднего крыльца большого княжеского дома к столетней липе, обегала ее толстенный ствол и устремлялась в глубину парка по направлению к Невке, словно надеялась пересечь парк, и реку, и весь мир, но у единственной уцелевшей скамьи внезапно прерывалась, потонув в сугробе.
Вдруг ему почудилось за спиной скамьи легкое движение. Он шагнул туда. Перед ним стоял хмурый розовощекий мальчик в крестьянской поддевочке, в черных валенках. Нежданный этот маленький гость стоял с вызывающим видом, загородившись деревянным мечом. Меч дрожал в тонкой озябшей ручке, пальцы другой сжимали ветку рябины, и багряные ягоды на ней переливались, как ярмарочные стекляшки.
Мальчик был не из людской, за это князь мог поручиться. Видимо, он пришел издалека, из глубины зарослей, из другого мира, утопая в рыхлом снегу, опираясь на деревянное оружие, как на посох.
- Откуда ты, мальчик? - тихо спросил Мятлев и повернулся было кликнуть Афанасия: отвести мальчишку обогреть, дать чаю, спровадить...
- А не хочешь собственной кровью залиться? - крикнул мальчик.
- Вот как? - растерялся Мятлев. - А для чего же вам рябинка?
Мальчик дерзко рассмеялся и погрозил мечом. Морозный ветер стал заметнее. Ручка, сжимавшая меч, посинела и напряглась, но та, в которой была ветка рябины, поразила Мятлева - так изысканно был отставлен мизинец, будто маленький ангел с оливковой ветвью стоял перед князем, - и князь смутился за свой вопрос.
- Какая еще рябинка? - спросил мальчик презрительно. - Где ты увидел рябинку, несчастный?.. А хочешь, я пощекочу у тебя в брюхе вот этим! - и онснова потряс мечом.
- Рябинка на что? - спросил Мятлев. - Веточка...
- На могилку твою положу, - сказал мальчик звонко и вызывающе.
- Вот как? - еще пуще растерялся князь. - А как зовут вас, сударь?
- Я из благородного рода ван Шонховен, - сказал мальчик замерзшим ртом.
- А разве можно маленьким мальчикам одним... в пустом парке...
Мальчик засмеялся в ответ.
Князь решительно направился к дому.
- Трус! - крикнул мальчик, потрясая мечом. - Вот ужо!.. - и заковылял в сторону зарослей, проваливаясь в снег, опираясь на меч, и вскоре скрылся из виду.
Еще долго серые глаза маячили перед Мятлевым, и он все воображал, как прячет маленькую озябшую ручку в своих ладонях, однако к вечеру мальчик больше не вспоминался, и князь был готов торопиться к своей Анете, пренебрегши моими предостережениями. Час пробил, и он помчался. Однако уже в вестибюле Мятлев по каким-то едва уловимым признакам догадался, что что-то произошло: то ли смоковница не казалась ему по-прежнему пышной, то ли мрамор лестницы крошился и на всем вокруг лежала мелкая розовая пыль.
Ему сказали, что баронессы нет дома. Как так? А вот так. Они давно уехали-с, а когда будут, не сказывали. Князь Мятлев? Непременно, ваше сиятельство... Господин камергер? Как с утра уехамши, так до сей поры-с не объявлялись...
Тут надо было на него посмотреть, на моего князя. Моих предупреждений он, естественно, не вспоминал, когда мчался через Петербург в свою трехэтажную крепость.
О, если бы судьба занесла его к нам в Грузию и он смог бы однажды на рассвете вдохнуть синий воздух, пахнущий снегом и персиками, и увидел бы мою сестру Марию Амилахвари - все будущие беды отступили бы от него и боль разом утихла.

10

Князь баронессу не любил, я в этом более чем уверен. Уж эти мне капризы... Просто он распалился, получив отказ, а любому мужчине понятно, что это значит. И, пребывая в полубреду отчаяния и хмеля, он даже пытался писать ей...
Внезапно, черт знает с чего, ему сделалось легче. Он выглянул в окно, там было много снега и солнца, и обида, нанесенная баронессой, потускнела и почти прошла. Стало даже скучно вспоминать это происшествие и себя вспоминать его участником. "Какая еще любовь? - подумал он, усмехаясь. - Когда бы она бесстыдно явилась сама, и плакала бы, и валялась в ногах, я со страху взобрался бы на подоконник, словно барышня, спасающая свою невинность, вот тогда бы в этом порыве страсти, преисполненные сумасбродства, мы еще могли бы говорить о любви..." И тут он осекся - под вековой липой стоял давешний мальчик, и князю стало совсем легко. Вот вам и баронесса, вот вам и любовь! Будто я этого не предчувствовал.
Солнце сияло, небо было бледно-голубым. Мальчик медленно приближался к дому. Наконец он подошел уже так близко, что можно было различить его розовые щеки и пуговицы на армячке... Вот вам и любовь к баронессе... Ежели она и была, любовь, так что ж она так рано потускнела? Мальчик подошел уже к самому дому, стоял возле крыльца и озирался. Мятлев крикнул Афанасия и велел пригласить путешественника. И вот уже через секунду, одетый в латаный ливрейный фрак, обутый в худые валяные сапоги, с идиотским цилиндром на макушке, Афанасий распахивал перед маленьким гостем тяжелую дверь и призывно вытягивал руку, и скалился, и притаптывал снег.
Наконец мальчик вошел в комнату. Меча не было. Пухлые губы едва >шевелились в растерянной улыбке. Князю вспомнилось странное имя.
- Господин ван Шонховен?
И он, дружелюбно распахнув руки, пошел навстречу гостю, так и не успев прикрыть халатом истерзанной кружевной рубашки.
- Ах! - воскликнул мальчик и быстро отвернулся.
"Действительно, - спохватился князь, - и туалет и рожа с похмелья".
Афанасий удалился за дверь. Князю захотелось приободрить мальчика, сказать непринужденно: "Ты чего, дурачок? Ну, хочешь, я тебе покажу раскрашенные картинки?" Но мальчик рассмеялся, сверкнув белыми зубами, взгромоздился, в чем был, в кресло и спокойно глянул на хозяина дома: "Ну-с?"
- Теперь так, - сказал Мятлев, глупо улыбаясь, - не хотите ли щей?
Мальчик, видимо, совсем освоился, да и суетливость Мятлева придавала ему бодрости, будто это он был хозяином дома и князь к нему заявился, неизвестно для чего.
- Maman даже не догадывается, где я, - сказал гость. - А вы меня испугались тогда? Вы думали, что я вас могу ударить мечом?.. Нет?
- Господин ван Шонховен, - сказал Мятлев, - что же побудило вас искать со мною встречи?
Гость засмеялся. Быстро накатывали сумерки. За окнами заголубело. Издалека послышались колокола.
- Просто так, - сказал мальчик и прищелкнул языком. - О вас много говорят, - и снова прищелкнул, - а я думаю, дай-ка погляжу.
- Что же говорят?
- Разное.
- Кто же это говорит? - удивился Мятлев. - Да разве жизнь стариков должна интересовать маленьких мальчиков?
- А ведь интересно, - засмеялся мальчик.
- Ничего интересного, - обиделся Мятлев и велел Афанасию проводить шалуна.
Однако гость забрался под стол и отказывался оттуда выходить, и потому бессильный Афанасий скакал вокруг козлом, причитал, выдумывал:
- ...а вот мы вас... а вот я сейчас... а где моя плеточка?.. Хватай его, неслуха... - Потом взмолился: - Сударь, а вас-то ищут. Пять лакеев да семь солдат, все с фонариками, с факелами, с алебардами бегают по двору, их ваша матушка, сударь, послали...
Мальчику нравилась игра, и он смеялся, покуда два взрослых человека выуживали его из-под стола. Наконец это удалось, и Афанасий, приговаривая, повел гостя из комнаты.
- Я к вам еще приду, - сказал на прощание мальчик и худенькой ручкой застегнул пуговицы на армячке. - Вы меня не бойтесь...
Едва дверь за ними затворилась, как образ недоступной Анеты возник из полумрака, черт бы его побрал!

11

"...горечь, граничащая с отвращением, и тут же восторженное преклонение. Безвкусица, готовая свесть с ума, и крайняя утонченность... Нет, тут что-то есть! Я готов биться об заклад, что я именно влюблен, как ни в кого еще доселе, но сомнения мешают мне быть твердым".
Так записал Мятлев в своем дневнике 3 декабря 1844 года.

"...Нет, это не любовь. Я боюсь встретиться с нею. И что мне эти пошлые разговоры о бароне и прочих чудесах?.. Вчера вечером случился дождь, от зимы ничего не осталось. "Помнишь ли труб заунывные звуки..." Откуда это?..
"...брызги дождя, полусвет, полутьму?.." Не понимаю, откуда, но, кажется, слышу звуки этих труб, а заслышав, готов встрепенуться даже... да не напрасно ли?.. Нынче утром под окнами носился господин ван Шонховен. Я обрадовался ему, как родному, звал, манил, но он не внял..." - это уже 6 декабря.

"9 декабря
...сказала, что я не такой, как все. Будто это плохо. Нет, я такой же, но в этом есть известное неудобство, с которым она может мириться, а я нет. "Зачем вы так переделали дом и почти не бываете в свете?" Ну и что же?.. Будто бы я умышленно бросаю им вызов и тому подобное..."

"11 декабря
...Еще не столь я оскудел умом, чтоб новых благ и пользы домогаться... Прямолинейная честность древних умиляет, но каждое время пользуется своими средствами выражения ее... Зришь ныне свет, но будешь видеть мрак...
Скажите, пожалуйста, какая новость. Гений Амилахвари в том, что, все понимая, он ничего не предпринимает. Он жалуется на лень, но жалуется с гордостью за себя. Граф С. рассказал мне по секрету, что недавно в узком кругу Царь благосклонно упоминал моего отца, но тут же помрачнел и сказал, ни к кому не обращаясь, но так, чтобы все слышали, имея в виду меня: "Вот вам пример увядания рода: яблоко упало далеко от яблони. Лишь пьянство и разврат. Мы еще услышим о нем. Я предвижу самое худшее..." Какое свинство!.. Теперь остается подать в отставку и - к черту! Наберу книг и уеду с
Афанасием на Кавказ... О Анета!.."

"14 декабря
Печальный день! Почти двадцать лет заточения минуло. Великолепные мои предшественники превратились в дряхлых инвалидов или умерли, а конца их пребыванию в Сибири не видно. Их боятся до сих пор; их боятся, меня презирают, хромоножку ненавидят... Тем временем я сгораю от вожделения.
Сгораю, как прыщавый мальчик. Боже, какая у нее кожа! Неужели еще возможны открытия?.."

"16 декабря
...Добродетели - плод нашего воображения, с их помощью мы облегчаем наше совместное существование... Есть грубая прелесть в додонских жрецах (селлах), в их обязанности не мыть ног и спать на голой земле... Вчера я был зван к Фредериксам. Сердце трепетало, но через полчаса ее заурядный тон успокоил мою кровь. Барон делает вид, что ему вообще наплевать на все, кроме его государственных доктрин. Он утверждает, что интересы личности не могут возвышаться над интересами государства... Все зависит от сварения желудка; у меня так, а у него эдак..."

"17 декабря
Государь глядит на меня волком, каждый считает своим долгом при встрече со мной дать мне понять, что я бяка..."

12

Наше блистательное увлечение письменным словом началось в середине екатерининского царствования. Некто вездесущий смог вдруг уразуметь, что посредством этого инструмента можно не только отдавать распоряжения, или сообщать сведения о своем здоровье, или признаваться в любви, но и с лихвой тешить свое тщеславие, всласть высказываясь перед себе подобными. Боль, страдания, радости, неосуществимые надежды, мнимые подвиги и многое другое - все это хлынуло нескончаемым потоком на бумагу и полетело во все стороны в разноцветных конвертах. Наши деды и бабки научились так пространно и изысканно самоутверждаться посредством слова, а наши матери и отцы в александровскую пору довели это умение до таких совершенств, что писание писем перестало быть просто бытовым подспорьем, а превратилось в целое литературное направление, имеющее свои законы, своих Моцартов и Сальери. И вот, когда бушующее это море достигло крайней своей высоты и мощи, опять некто вездесущий зачерпнул из этого моря небольшую толику и выпустил ее в свет в виде книги в богатом переплете телячьей кожи с золотым обрезом.
Семейная тайна выплеснулась наружу, наделав много шума, причинив много горя, озолотив вездесущего ловкача. Затем, так как во всяком цивилизованном обществе дурной пример заразителен, появились уже целые толпы ловкачей, пустивших по рукам множество подобных книг, сделав общественным достоянием множество ароматных интимных листков бумаги, где души вывернуты наизнанку. С одной стороны, это не было смертельно, ибо огонек тщеславия терзает всех, кто хотя бы раз исповедался в письме, но, с другой стороны, конечно, письма предназначались узкому кругу завистников или доброжелателей, а не всей читающей публике, любящей, как известно, высмеивать чужие слабости тем яростнее, чем больше их у нее самой... Но этого мало. Высокопарная болтливость человечества была приманкой для любителей чужих секретов, для любителей, состоящих на государственной службе. Они тут же научились процеживать суть из эпистолярных мук сограждан, поставив дело на широкую ногу и придав ему научный характер. Из этого нового многообещающего искусства родились Черные кабинеты, в которых тайные служители читали мысли наших отцов, радуясь их наивным откровениям. Перлюстраторов было мало, но они успевали читать целые горы писем, аккуратно и добропорядочно заклеивая конверты и не оставляя на них следов своих изысканных щупалец. Однако как всякая тайна, так и эта постепенно выползла на свет божий, повергнув человечество в возмущение и трепет. Шокированные авторы приуныли, литературное направление погасло, исчезла божья искра, и эпистолярный жанр теперь существовал лишь в узкопрактическом смысле.
Однако мысль уже была разбужена. Сердца бились гулко, потребность в выворачивании себя наизнанку клокотала и мучила. Куда бы ее обратить? Тут снова нашелся некто, который надоумил своих собратьев заполнять чистые листы исповедями без боязни, что эти листы предстанут перед судом современников или будут осквернены щупальцами деятелей Черных кабинетов. И началась вакханалия! Так родились дневники. Конечно, это вовсе не значит, что в былые времена пренебрегали этой возможностью: и в былые времена провинциальные барышни или Вертеры доверяли бумаге свои сердечные волнения, а напомаженные дипломаты описывали впрок повадки королей или собственное ловкачество. Но в подлинное искусство дневники превратились совсем недавно, и боюсь, что лет эдак через пятьдесят, когда действующие лица современных записей будут мертвы, издателям не отбиться от нагловатых внуков нынешних скромных исповедников.
Они писали для себя, сгорая на медленном огне своих пристрастий или антипатий, они тщательно оберегали свои детища от посторонних взоров в сундуках и укладках, в секретных ящиках столов и в стенных тайниках, на сеновалах и в земле, но при этом, как бы они ни старались уверить самих себя, что это все должно умереть вместе с ними, они, не признаваясь в этом себе, исподволь кокетничали с будущим, представляя, как опять некто вездесущий много лет спустя обнаружит в густой чердачной пыли эти скромные листки, изъеденные ржавчиной, и прочтет, и разрыдается, восхищаясь страстной откровенностью своего пращура. Ведь не сжигали они листки, исписав их и выговорившись, и не развеивали пепел по ветру, а покупали толстенные альбомы в сафьяне и приспосабливали медные дощечки, на которых искусный мастер гравировал их имена, и звания, и даты рождения, за которыми следовала некая черточка - маленькая, скромная, но уверенная надежда, что кто-то позаботится и проставит печальную дату расставания с этим миром. Вот что такое дневники и их авторы в нынешний век. Правда, мой князь и все, коих я люблю и любил, были счастливым или несчастливым исключением из правила, хотя также отдали дань сему искусству, но не придавая особого значения форме, не заботясь об изысканности стиля, не задумываясь о происхождении этого популярного в наш век жанра и не надеясь на горячую заинтересованность потомков в их судьбе.

13

"19 декабря 1844 года
...хромоножка прискакал в Петербург из своей глуши. Ему не разрешено проживать в северной столице после парижского скандала, - так он нагрянул, подобно шпиону, с накладной бородой, в почтовой карете. Хромает еще пуще. Весь кипит от злобы и грозит Государю скандальными разоблачениями. Его острый ум мне близок, но злоба делает его смешным, а необузданное тщеславие и заносчивость - труднодоступным. "Я с моим умом создан для больших свершений, а не для того, чтобы гнить в глуши... Нет, при Николае вмешиваться в политику - значит угодить в Сибирь. Кому от этого польза?.."
Действительно, какая уж тут политика. Мне наскучили мои сотрапезники и пустая болтовня. Есть три кита, на которых покоится нынешнее мое существование: книги великих скептиков, молчаливое распивание водки с Амираном Амилахвари и размышления об Анете: придет или не придет?.. Нынче господин ван Шонховен швырял снежки в окно, покуда Афанасий за ним не погнался!.."

Упоминаемая же им баронесса приблизительно в те же дни записывала в альбоме следующее:

"... декабря
...Барон слишком погружен в свои политические изыскания, чтобы
придавать серьезное значение такой мелочи, как наш брак. Он забывает порой, что женщина - это стихия. Его безукоризненность крайне удобна, но, странно, огорчает. Сегодня у нас обедали князь А., протоиерей Московский; генерал Ч., дальний родственник поэта Т. Барон, как обычно, характеризовал текущие события и втягивал присутствующих в политические разговоры, что не все принимали с полною охотой... Мужское притворство незаметно лишь им самим. Я в этом убедилась, наблюдая за Мятлевым... Я бы не поверила рассказам, ежели бы сама не ощутила благосклонности Государя ко мне. В последний раз он так открыто и долго смотрел на меня, словно запоминал. Я сказала об этом барону.
Он, как всегда, притворился дремлющим. Зинаида влюбилась в генерала П. Процесс этот в ней так бурен, что призывали врача, т. к. ей было плохо от страданий. Самое ужасное, что это все вполне искренне. А ведь так нетрудно и сгореть. Нужно ли все это?"

"...декабря
...Нынче утром барон уехал сопровождать Государя в Тверь. Когда я представляю Его высокую фигуру и улыбку снисходительного божества, мне становится не по себе. Я должна встретиться с Мятлевым и дать ему понять... подготовить его... Надеюсь, в обмороке он не будет. Не забыть бы заказать у Плюшара "Живописный сборник". Времени не хватает ни на что..."

"... декабря
...Нынче у меня завтракали г. Л. и граф Н. с супругой. Граф Н. сказал, что у нас самая сильная армия в мире. Этого следовало ожидать. В нынешние времена Наполеоны невозможны. У нас не может быть равных соперников. У меня страшная мигрень после вчерашней ночи. Мятлев с его умом и происхождением мог бы достичь многого, но лень, пренебрежение к жизни и отсутствие всяких общественных добродетелей погубят его. Барон воротился из Твери в задумчивости. Может быть, там решалась моя судьба?.."

"... декабря
...Я не жалею, что была снисходительна к Мятлеву. Он притворялся. Я не пыталась его разоблачить. Однако я замечаю, как сквозь притворство вырисовывается подлинная страсть... Вчера Государь как бы вскользь поинтересовался у барона, отчего он прячет меня... Вот странно! "Что же вы ответили Государю?" - спросила я, глядя на его растерянное лицо. Приятно видеть его растерянным! И жалко... "Я сказал, что мне лестно проявление его интереса", - ответил он. Что же последует?.. Нынче я отказалась ехать в оперу под предлогом мигрени. Барон был совсем растерян и поехал один..."

14

Да, резон в моих опасениях был, и не случайный. Раставляя перед Мятлевым свои потешные и не слишком притязательные сети, баронесса не забывала и о главной цели и только и ждала благоприятного сигнала. Она никак не могла забыть, как однажды на балу, после того как государь протанцевал с нею, его взгляд всякий раз отыскивал ее в самой гуще упоенных дам и кавалеров и мягкий свет его больших глаз достигал ее и не велел о нем забывать. В торжественном и жадном легкомыслии двора это не могло остаться незамеченным и вскоре стало достоянием многих. Почувствовав угрозу, я и попытался как-нибудь потоньше намекнуть моему князю, что ситуация складывается не в его пользу. Он не придал значения моим намекам. Они не охладила его, даже напротив - распалили, однако развязка обещала быть скорой.
Действительно, как я и предполагал, вскоре прелестный но ненадежный экипаж любви, в котором князь катил со своей пассией, ринулся с крутой горы и разбился в щепки. Мятлев посетовал вслух на свою неудачу, не забыв упомянуть имени своего соперника на исповеди, рассказав священнику о мучившем его чувстве ненависти к некоему Николаю.
- Кто сей муж?
- Мой сосед и дворянин, - ответствовал Мятлев шепотом.
- Смирись и прости его.
Выходя из церкви, Мятлев горько рассмеялся. Проделка отдавала мальчишеством, а свежей раны не залечила. Князь почувствовал себя еще более униженным. Из церкви он отправился пешком, чтобы охладиться на январском морозе. Однако, хоть и было солнечно, ветер проникал в душу, и шинель, подбитая мехом, почти не спасала от ледяных игл. Вдобавок ко всему, усиливая сумятицу в чувствах, все явственней раздавался за спиной тяжелый скрип чьих-то шагов, словно тайный соглядатай неотступно брел следом. Пешеходов было мало. Мятлев несколько раз оборачивался, скрип тотчас прекращался. Он останавливался на миг, шаги смолкали. Двигался дальше, и они возникали вновь, ни ближе, ни дальше, и звучали они отчетливо и тяжело и вразнобой с его собственными, нечеткими и торопливыми. Он крикнул извозчика, прикрыл озябшие ноги ветхой стеганой полстью и, едва лошадь тронулась, вновь услыхал знакомый скрип. Лошадь побежала - шаги зачастили. Он в отчаянии обернулся, и они отстали и заглохли.
Дома он распорядился запереть двери покрепче и никого не принимать, кроме разве "той дамы", меня да хромоножки, ежели вдруг объявится в Петербурге.
Он словно предчувствовал: хромоножка не замедлил явиться, в комнате швырнул шубу Афанасию, а когда тот удалился, сорвал накладную бороду, чмокнул князя в бледную щеку и при этом усмехнулся.
- Целую вас в щечку. Примите скромный дар изгнанника. В этом государстве, чтобы не сказать хуже, вы единственный, кого мне не противно целовать... Хотя это - не самое приятное, что можно подарить такому прекрасному одиночке, как вы... Да у меня и нет ничего кроме этого. Одно достоинство, чтоб не сказать хуже...
Он выслушал рассказ Мятлева о злополучной его любви и скривился.
- Я вас любил за то, что вы холодны ко двору, а вы сунулись, чтоб не сказать гаже, в это стойло. Или вы в самом деле испытываете восторг? Вы ходили к этой даме напомаженным? Да?.. Болтали вздор? Ради чего? У нее что, бюст хорош?.. (Действительно хорош, подумал Мятлев.) И вы там мямлили всякую околесицу... А этот, чтоб не сказать хуже, наместник бога на земле,
блюститель нравственности и морали, наш Медведь, который больше всего боится ограничения собственной власти, этот-то, вы знаете, как он разговаривает с женщинами, с женщиной, которая, чтоб не сказать хуже, ему приглянулась?
"Подойди ко мне, милашка (князь ловко скопировал позу Николая Павловича).
Ну-ка, ну-ка, покажись. Да ты прелесть! Где это тебя до сих пор прятали?
Ха-ха... Уж не от меня ли?" - "Я счастлива, ваше величество!.." - "Разве от меня можно спрятаться? Ну-ка, отвечай..." - "О, ваше величество!.." - "Ну, ладно, ладно, вижу, как ты сгораешь... За чем же дело стало? Идем ко мне в комнаты... Только, пожалуйста, сделай вид, что ты идешь познакомиться с моими портретами..." - "О, ваше величество!.." - "Ты бывала у меня в комнатах? Нет? Так смотри же, как скромен твой монарх. Подойди поближе, поближе, я тебе говорю... Это что у тебя там, а?.." - "Ах, ваше величество!.." (Мятлев расхохотался.) И тому подобное, чтоб не сказать хуже.
А прекрасный князь льет слезы, представляя, как его даму ведут к тирану под штыками... Да они все потаскушки и только и ждут счастливого случая. Им нужна грязь... Они все там - смесь монгольской дикости, византийской подлости, прикрытых европейским платьем. Смесь необразованности с самоуверенностью. А вы-то!..
История князя Андрея Владимировича Приимкова, или хромоножки, как за глаза и беззлобно называл его Мятлев, была поучительна.
Представитель одного из древнейших родов, обладатель значительного состояния, он был человеком, обойденным судьбой и потому глубоко несчастным.
Высокий ум в соединении с заносчивостью, стремление к знаниям и самонадеянность, безумный огонь тщеславия и неказистая внешность в сочетании с давней хромотой, апломб и одновременно манера держать себя без достаточного достоинства - какое сумасбродство природы! Учился он блестяще, в нужный момент не сумел угодить, и фортуна от него отвернулась, уже в ранней молодости прервав его стремительную карьеру, ибо в нашем высшем кругу, как известно, по одежке встречают, а по уму выпроваживают...
Женщины им пренебрегали, политическая карьера сияла другим. Он решил посвятить себя науке, ибо занятия политикой при независимости суждений были чреваты опасностями. За что же он принялся? Великолепная память, действительно незаурядные способности и жгучая обида на двор, презревший его, привели молодого князя к изучению генеалогий дворянских родов России, к проникновению в подноготную их. Описание родословных древ было занятием любопытным и до известной степени безопасным.
Наконец появился в свет сборник заметок, именуемый "Российские древа", что было замечено обществом с удивлением и одобрением. Маленький успех вскружил голову молодому гению. Окрыленный, он отправился в Париж, где титул и научные изыскания сделали его на первых порах желанным в высших кругах французского общества. Под псевдонимом он издал книгу, в которой поделился с французской публикой сведениями о важнейших дворянских родах, используя всевозможные запрещенные факты, не лишенные политической остроты.
Распоясавшийся молодой автор был счастлив, что сумел сообщить в своих изысканиях замалчиваемую подробность о Михаиле Романове, который в семнадцатом веке под присягой принял конституционную хартию, предложенную ему земским собором. И она просуществовала в России в течение шести лет!
Кроме того, он проехался по адресу безнравственности Петра Великого и его окружения, то есть задев прадедов нынешних своих врагов, не забыл упомянуть и современных вельмож, имевших в жизни своей касательство, с одной стороны, к убийству Павла I, а с другой - к осуждению декабристов. Короче, разразился невообразимый скандал. Одни были возмущены его политическими разоблачениями, другие - антипатриотизмом, третьи же, как это ни смешно, гневались, что их фамилий не оказалось в скандальной хронике. Ему велено было вернуться в Россию. С тайным страхом в сердце князь отправился в Петербург, где его судьба внезапно разрешилась сравнительно мягко. Современники ожидали для молодого автора по крайней мере Сибирской каторги, а ему всемилостивейше было разрешено проживать в государстве, во всех его частях, за исключением, правда, северной столицы. "Его величество не упускает из памяти, с какой готовностью вы воротились из Парижа", - заявили князю в Третьем отделении.
Однако, радуясь легкому наказанию, князь знал, что помогло ему: именно в это же время известный Головин прислал из Парижа составленный в очень резкой форме отказ вернуться на родину.
Теперь, проживая в тульском своем имении, князь изредка наезжал в запретную столицу, пользуясь накладной бородой, глубокой шапкой и наемным экипажем. Он приезжал на короткие сроки, обязательно навещал Мятлева, видя в нем возможного единомышленника, и, не объявляясь, уносился обратно, обогащенный отрицательными впечатлениями.
- Барон Фредерикс?.. Ах, этот... - скривился хромоножка. - Он не из германских Фредериксов, а из курляндских. Титул свой он унаследовал от двоюродного деда, чтоб не сказать хуже. Там была какая-то история... Но он обыкновенный прихлебатель, нет, не шпион, а прихлебатель, шпионство ему не с руки, чтоб не сказать хуже... Вы знаете мое отношение к нынешнему правлению, и я был бы рад услыхать, что каждый второй - обыкновенный шпион, но я стараюсь быть справедливым. В науке нельзя руководствоваться личными антипатиями. Хотя не исключено, что нас подслушивают... - хромоножка усмехнулся, - ваш человек, к примеру, или некто, висящий в дымоходной трубе вниз головой, - он выглянул в окно, слегка отогнув штору, - или вон тот одинокий мечтатель, который мерзнет под вашими окнами...
По улице, за оградой, действительно прохаживалась смутная фигура в длинном пальто, закутанная в башлык.
Мятлев нервно рассмеялся, вспомнив преследовавшие его тяжелые шаги.
- Что касается Афанасия, - сказал он твердо, - то вы дали маху.
Внешность Приимкова была далека от совершенства. Невысокий, худой, со впалой грудью, с лицом отчаявшегося монаха, с маленькими пронзительными, все отмечающими глазками, одетый в последней моды парижский костюм, отменно новый, но уже непоправимо измятый, Приимков являл собой зрелище незаурядное и грустное. Он любил поговорить, высказываясь и выплескивая накопившийся в душе яд, при этом отчаянно жестикулируя, однако передвигаться приучил себя медленно, скрывая хромоту.
- Ладно, ладно, Афанасий-Расфанасий, - сказал он, морщась, - я имею в виду шпионов вообще. Шпионаж в России - явление не новое, но крайне своеобразное. Европейский шпион - это, если хотите, чиновник известного ведомства. Вот и все. У нас же, кроме шпионов подобного типа (мы ведь тоже Европа, черт подери!), главную массу составляют шпионы по любительству, шпионы-бессребреники, совмещающие основную благородную службу с доносительством и слежкой, готовые лететь с замирающим сердцем на Фонтанку и сладострастно, чтоб не сказать хуже, докладывать самому Дубельту о чьей-то там неблагонамеренности. Шпионство у нас - не служба, а форма существования, внушенная в детстве, и не людьми, а воздухом империи. Конечно, ежели им за это ко всему же дают деньги, они не отказываются, хотя в большинстве своем, закладывая чужие души, делают это безвозмездно, из патриотизма и из патриотизма лезут в чужие дымоходы и висят там вниз головой, угорая, но запоминая каждое слово.
- У нас голландки облицованы мощным старинным изразцом, - засмеялся Мятлев. - Сквозь него не проникают звуки. Послушать вас, и жить нельзя.
Зерно, брошенное случаем, медленно прорастало, и его бледные побеги уже показались из почвы, и Мятлев, как бы играя, притронулся к горячим малиновым изразцам, выпуклым и витиеватым. Он начал со стыдливой улыбкой выстукивать их костяшками пальцев, словно молодой и неопытный врач грудь обнаженной красотки, и ощутил, как что-то отозвалось в печной глубине, как будто вздрогнуло, словно и впрямь было молодым живым телом.
- Ну, вы прямо волшебник, - сказал он хромоножке, - там, кажется, действительно кто-то есть...
- Что? Кто? - встрепенулся Приимков. - Да вы что?.. А-а-а, так велите затопить все печи да ветоши туда, ветоши побольше, шишек хорошо бы, шишек бы! - Он проковылял к окну, отогнул штору. - Ну вот, и этот на месте. Вот черт!
- Послушайте! - вдруг крикнул Мятлев, кивая на печь. - Да вы только послушайте...
За плотной чешуей малиновых изразцов, где-то в самой глубине дымохода, что-то отчетливо зашуршало, заплескалось, треснуло.
Приимков прислушался, скривился по своему обыкновению и уставился на Мятлева пронзительными глазками.
- Ну, знаете... Да вы сошли с ума, чтоб не сказать хуже! Мятлев хотел рассмеяться, но не смог. Он распахнул тяжелую дубовую дверь и выглянул в коридор. Из печной топки вылетали языки огня, освещая мрак. Афанасий, весь в красном, точь-в-точь дьявол, с красною же книгой в руках, поблескивал красными же зрачками и скалился в улыбке. Князь велел ему: немедленно, сейчас же, не откладывая, придумать что-нибудь, какую-нибудь дурацкую штуку, а они с хромоножкой тем временем понаблюдают сверху; только сию же минуту, мгновенно, покуда этот, внизу, еще не исчез и не оставил их в мучительной неизвестности.
Афанасий тут же оценил ситуацию, изысканно поклонился и, не переставая скалиться, исчез в красном дыму. Оба князя, задув в комнате все свечи, припали к окнам. Ранние зимние сумерки не успели еще загустеть, и все было хорошо видно. Неизвестный в башлыке продолжал медленно прогуливаться вдоль чугунной ограды, не обращая внимания на дом, словно погрузившись в какие-то несладкие раздумья. Из этого состояния вывел его стук калитки. Он вздрогнул и обомлел - перед ним стоял господин странного вида. Он был в легкой черной крылатке, в стоптанных валенках, на голове возвышался старинный поношенный цилиндр с высокой тульей, руки были в белых летних перчатках, тяжелая трость с набалдашником усугубляла его неправдоподобие.
Он снял цилиндр, приветствуя незнакомца в башлыке. Тот поклонился и проследовал дальше. Так они разошлись, дошли каждый до своего конца ограды, повернулись и начали сходиться вновь. У калитки они поравнялись, и господин снова приподнял цилиндр. Так повторилось несколько раз, покуда Афанасий (а это был он) не сказал человеку в башлыке:
- Как странно, если позволите, который уж год прогуливаюсь здесь, для моциону, а вас, сударь, вижу, если позволите, впервые.
Человек в башлыке нехотя остановился, пошмыгал красным носом, смахнул с него капельку, покрутил головой, но ничего не ответил.
- Уж не новый ли сосед? - продолжал меж тем Афанасий как ни в чем не бывало. - Вот мой дом, если позволите. Рад буду видеть вас у себя... Мне врач прописал моцион от сгущения крови. Когда на вечерней заре совершаешь его, кровь разжижается. И для печени, если позволите, очень полезно... - Он приподнял цилиндр. - Маркиз Труайя... С кем имею честь?
- Здесь князь Мятлев проживают, - мрачно сказал человек в башлыке.
- А я что говорю? - с достоинством отпарировал Афанасий. - Я что говорю? Поверите ли, сударь, три года назад печень моя была на вершок шире, чем ей полагается... Все ухищрения врачей не дали никаких результатов. Дворцовый врач, немец, если позволите, господин статский советник Кунце приказал мне совершать моцион на вечерней заре... Сразу полегчало... Да, с кем же имею честь?
Человек в башлыке был обут в потрескавшиеся холодные сапоги. Он, видимо, отчаянно замерз, ибо беспрерывно пристукивал ногами, приплясывал, топтался, взглядывая на Афанасия то со злобным отчаянием, то с испугом, то с мольбой.
- А после моциону, если позволите, - продолжал Афанасий, - я тотчас бегу в дом, к печке, принимаю бодрящих напитков, грею спину и душу. С кем же имею честь?
- Каких напитков? - спросил окоченевший незнакомец и стряхнул новую капельку с носа... Афанасий не торопился. Он взял несчастного под руку, подтолкнул и медленно повел вдоль ограды.
- Я, если позволите, водку эту не люблю, - сказал он доверительно. - От водки мигрени по утрам, опять же вздутие и прочая чертовщина. После моциону, когда вас морозцем пробрало, вам надлежит принять грог...
- Не слыхал, - сказал незнакомец, сотрясаясь от холода.
- Сударь, - остановился Афанасий, - не лучше ли нам пройти в дом, где я напою вас грогом? Клянусь, не пожалеете. (Незнакомец поспешно отдернул локоть.) Впрочем, ежели вам нынче недосуг, мы совершим это завтра. Ведь вы, если позволите, теперь каждодневно будете здесь прогуливаться, и я тоже... Давайте уж запросто, по-соседски. (Человек в башлыке отступил на несколько шагов.) А вы мне нравитесь.
- До свиданьица, - прохрипел незнакомец, - премного благодарны, - и двинулся прочь, почти побежал.
Оба князя с нетерпением ждали Афанасия. Они потребовали подробного рассказа о свидании и горячо одобрили поведение Афанасия, и посмеялись над незадачливым шпионом.
- Знай наших, - сказал хромоножка восхищенно. - Ай да Фонарясий!
- Афанасий, если позволите, сударь, - поправил слуга, церемонно откланялся и вышел.
- Вот видите, князь Сергей, - проговорил хромоножка вдохновенно, - вот видите, какая живая иллюстрация к моему рассказу. А вы растяпа, чтоб не сказать хуже.

15

...Кстати, после той идиотской дуэли мы расположились с Мятлевым в его комнате в покойных креслах, обитых голландским ситцем, пружины в которых уютно и отдаленно позванивали, в комнате, где пять венецианских окон горели под осенним солнцем и на золотом фигурном паркете пылало пять бесшумных костров, в которые были погружены наши ноги.
Мы сидели, подобно кочевникам, изогнувшись, расслабленно раскинув руки, полуприкрыв глаза, и пили ледяную водку, и крепенькие молодые огурчики свежего посола с хрустом раскалывались на наших зубах. Мы молчали, заново, уже в который раз переживая собственную жизнь, выуживая со дна сознания те ее блестящие осколки, которые уже начинали тускнеть, подернувшись ряской забвения. Изредка мы взглядывали друг на друга, и тогда передо мной вспыхивала внезапная обворожительная и чуть-чуть виноватая его улыбка, словно мы одновременно думали об одном и том же, и он стыдился своих воспоминаний.
Над нами простиралась по всей стене чужая, далекая страна, и давно минувшее время завершало свой горестный оборот, и горсточка обреченных скуластых туземцев все так же не помышляла о своем скором и неминуемом конце. И там, в этой обреченной толпе, по-прежнему выделялся человек с европейским лицом, высоколобый, со взглядом, исполненным благородства, но в этом взгляде уже таилось предчувствие гибели и бессилие перед неумолимостью природы. Конкистадоры со злодейскими физиономиями подкрадывались к ним с левого края полотна. Им уже мерещились запоздалые крики раненых и стоны умирающих, и смуглые остывшие тела. Они уже в мечтах распределили между собой добро туземцев, которое должно было попасть к ним в лапы: тяжелые золотые слитки и нечистоплотные индейские жены, которых они мысленно уже обнимали, не брезгуя, ибо сами имели еще смутное представление о чистоплотности. Грязные, вшивые сорочки с кружевными воротниками и башмаки с деревянными пряжками вызывали в них чувство превосходства и придавали им храбрости. Их бородатые и немытые лица казались им верхом совершенства.
Холопы у себя на родине, привыкшие зависеть и повиноваться, не раз битые кнутом и терпевшие насмешки аристократов, они сладострастно мечтали о власти и с упоением торопились заполучить ее хотя бы здесь, на этом чужом беспомощном берегу. Лишь миг оставался до того момента, когда должна была удовлетвориться их беспощадная жажда насилия и власти, а те, по-детски доверчивые, гостеприимно протягивали к ним свои смуглые руки, не подозревая, что уже обречены и что райские врата - это единственное, на что они могут рассчитывать. Господа, наша высокородность и изощренный состав крови, утонченное воспитание и изысканность манер, наша приверженность к философии и благородный блеск глаз, даже и это все не ограждает нас от ненасытного микроба холопства, проникающего в наши души самыми невероятными путями. Где же защитные средства от него и что сулит нам избавление? Неужели род человеческий, совершенствуясь, не в силах противостоять этому ничтожному существу, разъедающему племя людей? Поглядите вокруг и на самих себя. В самонадеянном своем раже мы проглядели, что и нас уже коснулась эта зараза и мы в наш-то золотой век, когда корабли движутся с помощью пара и уже локомотивы дымят и мчат нас вместо медленных, капризных и хрупких экипажей, когда мысль человечества устремляется в небеса, надеясь снабдить нас прозрачными крыльями, в наш-то золотой век, когда литература уже достигла обнадеживающих высот в строках Александра Пушкина и ныне здравствующего господина Тургенева, выше которых уже ничто невозможно, - неужели в наш-то золотой век мы, подобно темным предкам, с тайной ненавистью к собрату своему тоже стремимся самоутвердиться за его счет; и зависть, и злоба, и страсть подавлять - неужели это все, чем мы владеем? Так где же совершенство? В чем оно? В изяществе нарядов? В умении приподнять цилиндр? Пусты наши души и холодны глаза перед лицом чужой жизни. С самого раннего детства мы точим оружие друг против друга, и каждый тайно надеется, что именно ему повезет и судьба именно его великодушно и торжественно возведет надо всеми. И этот ничтожный микроб, разъедая наши внутренности, принуждает нас лицемерить и лгать, изворачиваться и подобострастничать, чтобы приблизиться и наконец вонзить нож в мягкую спину врага, а после, поплясав на трупе, провозгласить себя единственным... И для этого, только для этого мы не ленимся ковать стальное смертоносное оружие, и мы с восторгом изучаем искусство владения им и поощряем сами себя в этом, с восхитительной наглостью утверждая, что это якобы в целях самозащиты. Когда же нам удается использовать его, мы используем его с легкостью и торжествуем, видя себя еще на шаг продвинувшимися к заветной цели. Но этого нам кажется мало, и рядом со стальным оружием мы носим при себе набор прекрасных и испытанных средств: ложь, клевету, угодничество, которые пострашнее кинжала. И так всегда. Что же цивилизация? Почему же она не облагоражи-вает и не очищает, и не излечивает нас?.. Во все века и времена рождаются одинокие гении, которых не заботит жажда власти и насилия над другими, но они сами становятся жертвами собственных собратьев, которые клянутся впоследствии их святостью, собираясь на очередное темное дело. История идет вперед, цивилизация хорошеет и самодовольно показывает себя со стороны фасада, за которым по темным углам продолжают убивать беспомощных гениев, выжимая их и беря у них для собственных удобств плоды их мучительной, вдохновенной и короткой жизни.

16

"...Как вам понравится известие о том, что этот человек, пренебрегая приличиями, пролез в семью всеми уважаемого господина барона Фредерикса и оставил там весьма недвусмысленные следы своего злодеяния? Конечно, госпоже Фредерикс следовало бы относиться к его притязаниям с большей сдержанностью, но это лишь усугубляет его вину, подчеркивая его настырность и отсутствие всяких устоев. Мало того, он так задурил ей голову, что она почти открыто  навещала этого человека в его развратном доме.
Почему я пишу об этом? Казалось, мне не следовало бы совать свой нос в чужую личную жизнь, но отчего же, позвольте спросить, в то время как большинство верноподданных старается из последних сил принести пользу своему отечеству, такие, как этот человек, противопоставляя себя остальным, погрязают в разврате, в ничегонеделанье, разрушая святые устои нашей жизни?.."
(Из анонимного письма министру двора его величества.)

17

Мятлев молчал, отсиживался дома, почитывал своих греков и как будто не вспоминал злополучную историю. Лишь однажды наедине с собой попытался позлословить на эту тему, но саркастическое искусство хромоножки было ему чуждо и его легкие стрелы относило ветром.
Сразу же после разрыва с баронессой Мятлев испросил себе полугодовой отпуск, ссылаясь на старую рану. Прошение пошло по инстанции и достигло государя. Мы с замирающими сердцами ждали решения. Но, к счастью, все произошло без осложнений и даже, напротив, слишком поспешно, словно кому-то доставляло удовольствие хоть на время вычеркнуть князя из списка самых блистательных представителей гвардии. Тогда мы долго ломали голову, размышляя, что бы это могло значить, но потом согласились, что при всех тяжелых и угнетающих свойствах характера государя нельзя все же отказать ему в стремлении хоть изредка быть великодушным. Однако при всем этом можно было, конечно, не сомневаться, что его орлиный взор достает далеко, добродетельное сердце горит не напрасно, а бодрствующий ум помнит отменно.
- Вы еще молоды, - говорили Мятлеву, - а государь может воспринять это как вызов...
Но корабль уже отвалил от берега, и не рисковать было невозможно.

Наступила весна. Все вокруг расцветало, набухало, радовалось. Невероятные ароматы земли и свежей зелени устремлялись в небо, и хотелось воспринимать мир с одной лишь прекрасной стороны. Однако Мятлев начал жаловаться вдруг на дурной сон, на постоянное предчувствие несчастья.
- Мне надо уехать, - сказал он, - куда-нибудь подальше, найти какой-нибудь прелестный уголок, где никого нету... Жить там, собирать гербарии.
О, где вы, прелестные уголки, куда не ступала нога человека и где можно собирать гербарии?
Кстати и словно затем, чтобы рассеять жалкие остатки маячащего миража, поздним вечером в трехэтажной деревянной крепости Мятлева объявился нежданный гость.
Мятлев принял гостя, как и полагалось старому несчастливому холостяку принять представителя иной, счастливой жизни, обремененного благополучием, благорасположением высших сил, обладателя ясных целей, здоровых мыслей и изящной самоуверенности.
Он приготовился увидеть знакомое невысокое рыжеватое сооружение из мундира и звезд, однако барон Фредерикс оказался в темном сюртуке да к тому же со странным клетчатым шарфом на шее.
Все оказалось проще, чем можно было бы предположить, и через десять минут они уже беседовали как старые знакомые, и барон не отказался от чая с ликером, а затем как-то незаметно перешел на водку, которую предпочитал хозяин.
- Вот видите, - сказал барон, удовлетворенно жмурясь, - как вы располагаете... Я уже не говорю об обеде, который у меня скромен и трезв и начинается с ботвиньи, а оканчивается апельсинами, что же касается до ужина, то у меня его попросту нет. Вот видите.
Мятлев не воспринял этих слов как полное ему прощение, однако настороженность его не усилилась. Во всяком случае, сказанное бароном можно было вполне понимать как то,. что он, произнося все это, не намерен примитивно сводить счеты. Какие уж тут счеты?
После второй рюмочки Мятлев смог позволить себе даже расслабиться и почувствовать себя равноправным в неторопливой мужской беседе. Уж если гость был не во фраке и не при звездах, если он не начал с упреков или сетований, да если к тому же был тих и даже печален, словно сам провинился перед хозяином, так чего же было опасаться? Капризная тень баронессы не витала над ними. Разговор обходил ее стороной и готов был влиться в уже знакомое русло политических предчувствий, как вдруг с поблекших и будничных уст барона сорвались как бы ничего не значащие слова.
- Вот видите, - сказал барон, - здравомыслие позволяет нам с вами быть справедливыми и не прибегать к решительным мерам, тем более что решительные меры в подобных деликатных обстоятельствах обычно ничего не решают, - он засмеялся. - Мы теперь с вами одинаково отставлены, подобно двум старым стульям, которым предпочли кресло... Будем же расценивать это не как укор нашим с вами несовершенствам, а как гимн нашей заурядности. Лично я не обольщаюсь на свой счет... - он впился своими полузакрытыми глазами в лицо князя.
Тут Мятлев понял, что от разговора не уйти, что это и есть тот самый разговор и что барон, еще более налакавшись, начнет выкладывать все и, не дай бог, пустит слезу... И Мятлев отхлебнул как следует из своей посудины, чтобы нападение не застало его врасплох, но барон, как ни странно, заговорил о другом, уже более не упоминая ни баронессы, ни случившегося злополучного треугольника, в котором кто-то четвертый повисал в воздухе, не имея своего угла. И чем больше барон отхлебывал, тем все больше отдалялся в своем монологе от первоначальных страстей, и все больше розовело его свежее здоровое лицо, и, наконец, когда оно словно окончательно поюнело, приобретя однозначный вид, при котором море по колено, а слава нужна не для денег, а для души, барон сказал:
- Я всегда симпатизировал вам... печальные темы, над которыми трудно шутить, мы предаем забвению... Как сказала однажды одна умная дама: постоянство - это продолжительность вкусов. Что?.. Вот видите, мы с вами можем оказаться в качестве свидетелей еще одного подтверждения этой истины.
Но не будем примитивно откровенны, а лучше прикинемся безумцами, чтобы не лишать себя права говорить.
В этом свободном, очаровательном и маловразумительном потоке признаний Мятлев усмотрел некоторый камуфляж, которым владелец незабвенной Анеты пытался прикрыть расстройство чувств. "Он, и верно, прикидывается безумцем, чтобы выговорить мне все и даже задеть меня... Да я не понимаю..." - подумал Мятлев.
Внезапно, прервав себя на полуслове, барон исчез так же, как и появился.
В течение нескольких дней воспоминания об этой встрече продолжали беспокоить Мятлева, однако все погасло, как стало известно, что у баронессы с государем ничего не вышло. То ли она ему не угодила, то ли он был не таков, каким его рисовали злые языки. Во всяком случае, сетования барона утратили свой смысл и его потуги на самопожертвование представлялись издалека еще суетней и еще печальней.

18

Однажды на углу Большой Морской Мятлев отпустил коляску и пошел по Невскому, намереваясь посетить книжную лавку.
Стоял великолепный полдень середины весны, из тех редчайших полдней, которые особенно ценимы в суровом Петербурге.
Публики было довольно много, одежды были преимущественно ярких тонов, наполовину уже летних; оживленный говор бодрил. О печальном думать не хотелось.
Внимание князя было привлечено одной молодой дамой, которая заметно выделялась в толпе. Она двигалась навстречу князю слишком поспешно, обгоняя медленно текущий людской поток. На ней в отличие от толпы было глухое черное платье. Шляпа не покрывала ее голову, и светлые волосы свободно опускались на плечи. Неподвижный взгляд был устремлен куда-то вдаль, словно она двигалась вслепую. Дама была довольно высока, стройна, легкая сутуловатость придавала её облику отчаяние. Лицо ее показалось Мятлеву прекрасным и полным скорби. Он обернулся, провожая ее взглядом, но она как возникла, так и исчезла, смешавшись с весенней публикой.
Внезапно, как это тоже случается в Петербурге, косая тень откуда ни возьмись наползла на беззащитное солнце, краски кругом померкли, и крупные капли дождя забарабанили по мостовой, по тротуарам, прибивая пыль и распугивая прохожих.
Послышались восклицания, смех, краски перемешались, всадники пришпорили коней, экипажи затарахтели оглушительней, кое-где над головами вспыхнули зонты, но дождь усилился, и все пешеходы ринулись в ворота домов, попрятались по магазинам, по кофейням, спасаясь среди случайных укрытий, кто где мог. А дождь все усиливался, и уже не капли, а стремительные струи со свистом впивались в землю. Начинался ливень, и где-то вдалеке прогрохотал гром.
При первых же каплях Мятлев забежал в кондитерскую и через стекло витрины стал наблюдать, как спасаются остальные. Невский, насколько хватало глаз, вымер. Разбушевавшаяся стихия одна господствовала на нем, да кое-где виднелись одинокие извозчики, которым некуда было укрыться.
И тут он снова увидел ту самую давешнюю молодую даму. Теперь она
возвращалась обратно, не замечая потоков воды, не слыша грома; вода окружала её сплошной стеной, отяжелевшее черное платье еще плотнее облегало её тонкое тело, ещё заметнее обозначилась сутулость, но прекрасная голова теперь уже была опущена, и ступала молодая дама медленно, словно надобность торопиться отпала, охлажденная дождем.
Впрочем, дождь ли был тому причиною? Какие несчастья согнули это худенькое стройное тело? Какая жестокая тайна была сокрыта в глубине её души? "Ах, - подумал Мятлев по возможности спокойно, - ещё одна жертва доверчивости..." Но молодая печальная дама медленно проплывала за стеклом витрины, окруженная потоками ливня, и нельзя было без боли глядеть ей вслед.
Чей-то пронзительный крик раздался неизвестно где: то ли в кофейне, то ли на проспекте. В зале смолк оживленный говор, и все стихло. Прогрохотал гром. Белое пламя лизнуло витрину. Тяжелая карета, единоборствуя со стихией, разваливаясь на ходу, вынырнула из-за угла. Четверка серых лошадей колотила копытами по воде.
Какая сила толкнула Мятлева из уютной кондитерской, непонятно, но он выбежал на проспект и тут же вымок до нитки. Карета стремительно накатила, Мятлев успел увидеть дикие глаза лошади, разинутую пасть форейтора, протянул руки и обхватил тонкое тело молодой дамы и потащил его прочь, хотя оно сопротивлялось, извивалось, билось, а ливень бушевал, молния сверкала, удары грома слились в беспрерывный грохот, пахнуло холодом, пена клокотала вокруг них, и каждый их шаг казался шагом в бездну.
- Сударыня, - позвал Мятлев, пытаясь ее образумить, но даже сам себя не расслышал. - Сударыня! - крикнул он во всю силу, но крик прозвучал едва различимо, будто захлебнулся в потоке воды.
Весь прочий мир утвердился в кондитерских и воротах домов и выглядывал оттуда с любопытством и отчуждением. Мятлев ухватил ее покрепче.
- Оставьте меня! - крикнула она.
Было мгновение, когда ему показалось, что она осиливает его. Они извивались под дождем в обнимку, и чаши весов застыли на одном уровне. Затем он с внезапным ожесточением, и сам уже полурастворенный в ливне, сумел одолеть ее и потащил за собой к спасительной трактирной двери, так счастливо вдруг проглянувшей сквозь мрак и вихрь. Он не ощущал ее сопротивления, не слышал, что она такое выкрикивала: угрозы, мольбы или слова благодарности. С упорством маньяка он втолкнул ее в дверь, раздвигая плечами толпящихся на пороге людей, давил им ноги, попадал локтями им в ребра, не слышал проклятий и все продвигался, пробивался с таинственной своей добычей туда, в самую глубину, мимо обомлевшего швейцара, который вдруг узнал князя и попытался ему поклониться, но не успел, так как безумный князь и вымокшая орущая ведьма пронеслись мимо, прямо на хозяйскую половину, и дверь захлопнулась за ними с оглушительным стоном.
Через мгновение в тесной душной гостиной оказалась прелестная компания: сам хозяин трактира Савелий Егоров, похожий на резво скачущий шарик, с наглостью и подобострастьем во взоре; его чахоточная испуганная жена в напрасных папильотках; его молодящаяся разбухшая дочь, напоминающая формами отца, в голубом переднике и с подносом в пухлых руках; служанка с рябым лицом, и жандармский полковник фон Мюфлинг в мундире, изрядно пьяный; и еще какие-то люди, напоминающие одновременно и ближайших родственников хозяина, и случайных прохожих.
Савелий Егоров тотчас признал Мятлева по прежним его буйствам, и, хотя князь показался ему на сей раз невменяемым, он принялся резво кататься, кружиться, выкрикивать хриплым голосом распоряжения, и все вокруг него завертелось, загомонило, появилась вода в стакане на случай обморока. и уксус, и полотенца, и теплый халат, и грелка, и еще халат.
- Водки! - крикнул Мятлев, с силой усаживая свою разгневанную пленницу на диван кровавого цвета. - Да сядьте же!..
- Господа, выйдите отсюда, - сказала жена хозяина остальным.
Служанка подала рюмку водки, и Мятлев поднес ее неизвестной, сотрясаемой ознобом и рыданиями.
- Ваше сиятельство, - подкатился к Мятлеву Егоров, - сдается мне, барышне бы лучше на женскую половину перейти...
- Конечно, - согласился Мятлев, - да вы сначала выпейте, сударыня...
Незнакомка. Не трогайте меня...
Фон Мюфлинг (икая). Бдняжка...
Жена хозяина. Прошу всех выйти, прошу всех...
Мятлев. Выпейте, да пейте же...
Незнакомка. Подите прочь...
Фон Мюфлинг. Бдняжка...
Дочь Егорова помогала выпроваживать публику. Незнакомка, не утирая слез, не опуская голову, молча рыдала, отталкивая рюмку с водкой. Тут снова ожесточение обуяло князя. Он кивнул хозяину, и они вдвоем запрокинули голову худенькому существу и влили ей в рот водку.
- Нет! - крикнула она и ударила себя маленьким кулачком по колену. - Нет, нет! - и снова ударила, да так сильно, по-мужски, и еще раз, и еще, била и кричала: - Ну что вам от меня надо?! Господибожемой, злодеи, разве я вас просила?.. Да не лезьте вы с вашими благодеяниями!.. Как вы смеете принуждать меня, господибожемой!..
- Сударыня, сударыня, - просил Егоров, с ужасом глядя на князя, - сударыня, позвольте проводить вас... в комнату, сударыня... к моей супруге... Там вам будет удобнее обсушиться... Сударыня...
- Господибожемой, какой ужас! - кричала незнакомка, ударяя себя по колену.
Но теперь уж Мятлев был исполнен такой решимости, что никакие мольбы и проклятия не в силах были его поколебать. По его властному знаку присутствующие женщины подхватили под руки это побледневшее, встрепанное, мокрое, рыдающее создание и, окружив плотным кольцом, повели утешать и обсушивать. Она уже не сопротивлялась.
"Господибожемой! Господибожемой!.." - Звенело в ушах у князя, пока он сам, покинутый всеми, приводил себя в порядок. Действительно, "господибожемой", - поглядеть со стороны, какое насилие над бедной женщиной, какое свинство, "господибожемой"...
Вдруг дверь растворилась, и ввалился фон Мюфлинг. В его голубых мутноватых глазах плавало сосредоточенное недоумение.
- Князь, - проговорил он с трудом, - сдается, что э-т-та несчастная дама нждается в помщи... Я гтов...
- О, спасибо, благодарю вас, - заторопился Мятлев, - всё будет отлично, не беспокойтесь, я тронут, это очень трогательно с вашей стороны...
- Првда? - сказал фон Мюфлинг. - Оч-ч-нь хшо, - и вышел, не сгибая колен.
Мятлева кликнули наверх, и он поднялся по шатким ступенькам в кружевную, канареечного цвета комнату супруги Егорова, где на кружевном диване, завернувшись в стеганый халат, сидела его дама. Входя, он очень боялся услышать ее негодующий крик, увидеть бледное лицо и взгляд, полный ужаса и презрения, но ничего подобного не случилось. Напротив, легкий румянец бежал по щекам, большие серые глаза со спокойным удивлением глядели на Мятлева, длинные светлые волосы, высохшие и густые, свободно покоились на острых плечах.
- Надеюсь, вам лучше? - спросил он осторожно.
- А ведь я пьяна, - сказала она просто, как старая знакомая, и засмеялась, и тут же прозрачное мягкое тепло заструилось из её глаз.
- Вот история, - сказал Мятлев. - Вы так дрожали вся, вся были в ознобе... Нельзя было вас не пожалеть.
- С чего бы это? - усмехнулась она не слишком доброжелательно.
Голос у неё был низкий, цыганский, густой. В движениях исчезла торопливость. Казалось, что безмятежность никогда не покидала её, а всё, что произошло, произошло не с нею, и лишь то, как она придерживала халат, этот сжатый кулачок, похожий на детский, вцепившийся в материнскую юбку, лишь это настораживало. Нет-нет, а где-то там что-то там кипело и каждую секунду могло вырваться, и чахоточная супруга Егорова пересчитывала в углу серебряные ложки и не думала уходить, и дочь Егорова, взгромоздив свое рыхлое тело на стул и приоткрыв рот, бесстыдно взирала то на князя, то на
его даму. Ложки звенели и мешали ей слушать разговор.
- Маменька, - морщилась она, - да будет вам!
- С чего бы ему меня жалеть? - сказала незнакомка. - Вы сядьте. Вот сюда можно, рядом, вы мне не помешаете. Я совсем пьяна, господибожемой... - и засмеялась. - Ну, что же мы будем делать дальше? Как вы намерены со мной?.. Что вы намерены?.. Он опять будет хватать... Вы опять будете хватать меня за руку, или я могу поступать как мне заблагорассудится? - и нахмурилась.
- Пожалуйста, - торопливо сказал Мятлев, - я хотел вам помочь... Разве так уж предосудительно мое желание оказать вам помощь, вам помочь?..
- С чего бы это ему мне помогать? Разве я его просила?.. Да я сроду его не просила, господибожемой... Я вас и не знаю, милостивый государь. Да что это с вами: схватили за руку на виду у всех. Вы что, всех так хватаете?
- Нет, не всех, - сказал Мятлев, как мальчик.
- Ах, не всех! Значит, я ему показалась... Значит, ему показалось...
Ну, сударь, извините. Господибожемой, влили водку! Этого еще не хватало.
Вдруг он понял, что она замечательно хороша, просто чертовски хороша, особенно здесь, среди этих кружев, и этих женщин, и этих серебряных ложек, под этими низкими потолками, не ведомая никому, притворяющаяся, что опьянела; а надо было уходить, но она была так хороша, что это мешало откланяться и выйти.
Супруга Егорова все быстрее, всё лихорадочнее пересчитывала ложки. Они уже звенели так, что слова были еле слышны. Подобно серебряным рыбкам, они, оглушительно грохоча и сверкая, пересыпались из ладони в ладонь, затем почему-то в миску, затем почему-то в ящик, и снова на ладонь, и из ладони в ладонь...
- Маменька, да будет же вам...
В раскрытую дверь вошел фон Мюфлинг на негнущихся ногах. Его голубой мундир на фоне канареечной стены сиял, словно кусочек неба в обрамлении увядшего лета.
- Я свршенно рстерян, - сказал он, пытаясь улыбнуться. - Обспокоен... Н-н-не нужно ли чво?
Незнакомка взглянула на Мятлева испытующе. Затем решительно прошла за ширму.
- Оч-ч-чнь хшо, - удовлетворенно выговорил фон Мюфлинг. - Я велю пзвать извз... вз... звзззз... чка... - потом кивнул на ширму: - Бдняжка... - и исчез.
- Я вас прошу, - нараспев сказала она из-за ширмы, - прошу вас выйти вместе со мной... Уж ежели вы так добры и великодушны, так отчего бы вам невыйти?.. Отчего бы ему не выйти со мной?
- Да я жду вас, - обрадовался Мятлев, что все само собой разрешилось и видя в этом какой-то тайный сигнал.
- Интересно, с чего бы это ему меня ждать... - бубнила она, одеваясь. - Какой странный, господибожемой.. - и кашлянула.
Медленно и торжественно, сопровождаемые тишиной (ибо серебряный водопад внезапно замер), они спустились с душных кружевных небес и пошли сквозь любопытную толпу по живому коридору. Ей снова пришлось облачиться в сырое платье, и тело ее начинал бить озноб. Егоров с аккуратной почтительностью катился вслед за ними.
Ливень давно прекратился, но тяжелые тучи висели над городом. Дул резкий холодный ветер, и уже не было вокруг радостной пестрой толпы, а лишь, венчая окончание присутственного дня, растекался теперь, куда ни глянь, поток серолицых людей в поношенных темных мундирах с медными пуговицами.
Движения их были однообразны, походка шаркающая; запах подгорелого лука висел над проспектом, возносился к небу, запах подгорелого лука, квашеной капусты и пота... Их тусклые глаза сливались в один, и в нем, этом громадном глазе, на самом дне его громадного тусклого зрачка шевелилось невзрачное счастье от предвкушения каждодневных благ, навеваемое запахом подгорелого лука.
На мостовой перед трактирной дверью уже стояла наемная карета с предусмотрительно распахнутыми дверцами. Возле нее покачивался, расплывшись в туманной улыбке, фон Мюфлинг, словно встречал гостей на пороге собственного дома.
- Пршу... - и подал незнакомке руку, и помог ей взобраться в экипаж, сам едва не упав при этом.
Мятлев поблагодарил его, с трудом сдерживаясь, чтобы не рассмеяться.
Савелий Егоров тронул князя за плечо и шепнул ему по-свойски:
- Ваше сиятельство, вы не гневайтесь, однако мои дамы говорят, будто знают вашу даму: знаем, мол, её... Ее будто все уже знают в том смысле, что она, мол, э-э... Ну, знаете, как про это говорят. То есть не только мои дамы, а и прочие... А я ведь знаю вашу доброту... - и засмеялся. - Знаем вас, ваше сиятельство...
- Бдняжка, - сказал фон Мюфлинг, поклонился и на негнущихся ногах зашагал обратно в трактир.
В экипаже она, не стесняясь, прижалась к Мятлеву содрогающимся телом; голову, пахнущую дождем, склонила ему на плечо, и ему ничего уже не оставалось, как обнять её, и он обнял.
- Господибожемой, куда мы едем?
- Вы едете ко мне, - с твердой решительностью сказал он. - Буду до конца безцеремонным.
Протеста не последовало, наоборот, какой уж тут протест. Она лишь вскинула голову, чтобы незаметно мельком заглянуть ему в глаза.
- Какой странный, даже не спросил имя... Какие у него руки, горячие, господибожемой! Нет, нет, не убирайте... Да что это с вами? Не убирайте, я прошу вас... Долго ли нам ехать?.. И печь, и чай с вареньем?!
Господибожемой, это ему ничего не стоит!.. И платье высушим?.. Какой странный: затащил в трактир, чуть руку не вывернул, напоил водкой насильно, напустил на меня каких-то грязных чудовищ, а теперь обнял... и теперь тепло, и еще обещает чаем напоить... - Она счастливо засмеялась. - Да полно, уж не сон ли?.. Ах, если бы грудь прикрыть от ветра...
Мятлев с поспешностью юнца обнял её другой рукой.
- Какой странный, - засмеялась она, еще пуще к нему прижимаясь. - Даже не спросит, где я живу и не надо ли проводить меня домой... - Это она произнесла уже шепотом, и еще что-то вроде: самоуверенность, насилие, истязание, наглость...

19

Так бормотала, словно засыпая в железных объятиях счастливого Мятлева, двадцатидвухлетняя Александрина Жильцова, мало заботясь, куда ее может завезти наемная петербургская карета.
Ее отец, Модест Викторович Жильцов, был похоронен заживо средь толстых тюремных стен далекого Зерентуя после известного события на Сенатской площади в декабре 1825 года. Неумолимая судьба сыграла с ним злую шутку, разлучив его, безвинного, с молодой женой, двухлетней дочерью и спокойной, добропорядочной жизнью.
13 декабря 25 года, за день до печального происшествия, прикатил он в Санкт-Петербург из своего калужского далека хлопотать по имению, которому грозили всякие беды. Будучи человеком общительным и добрым и имея множество друзей среди гвардейских офицеров, с которыми еще недавно служил перед тем, как выйти в отставку, он не преминул тотчас же по приезде навестить их. Не застав некоторых из них дома, он перенес визиты на следующий день и как раз четырнадцатого декабря сел в сани и отправился по адресам. На Сенатской площади он вдруг увидел каре Московского полка, окруженное толпами любопытных. Решив, что это очередное построение или смотр, и разглядев среди офицеров, разгуливавших перед каре, старых своих знакомых, он выскочил из саней и бросился к ним. Когда же наконец, по прошествии некоторого времени он вдруг понял, что происходит, ибо, оторванный от всего в своей глуши, не мог предполагать ничего подобного, было уже поздно. Войска, которыми предводительствовал сам молодой император, окружили каре. Жильцов в ужасе перед происходящим успел кинуться прочь и благополучно добрался до гостиницы с одной-единственной мыслью побыстрее уложиться и на утренней заре гнать обратно в имение. И он действительно уложился, но покинуть столицу опоздал.
Кто-то его увидел, кто-то сообщил, пошли слухи, и за ним явились. Видя в том несчастное недоразумение, Жильцов не спорил, надеясь на быстрое разбирательство. Его препроводили на гауптвахту, где он очутился в соседстве с незнакомым ему интендантом, также арестованным в связи с событиями. Через два дня интендант был приглашен для допроса, а возвратился сияющий и возбужденный. Оказалось, что его дело счастливо завершилось, ибо, как он рассказывал, выложил чистую правду, а те, мол, что пытались выкручиваться и оправдываться, о судьбе их даже страшно подумать.
- Так моя чистая правда - это полное неведение, - сказал, улыбаясь, Жильцов.
- Э-э-э, батенька, - засмеялся интендант, - все запираются, сказываясь несведущими. А запирательство знаете чем грозит?
Действительно, на следующий день интенданта выпустили, а Жильцова повезли допрашивать. Конечно, он и не думал по врожденной порядочности и благородству отрицать, что в злополучный день оказался среди мятежников, так ведь это вот как получилось. Его попросили назвать имена знакомых офицеров, и он простодушно и даже с радостью их перечислил, ибо их все видели, а молчание могли расценить как запирательство.
- Имели ли вы сами когда-нибудь случай высказываться неодобрительно в адрес нынешних законоположений? - спросили его.
- Никогда! - с ужасом выкрикнул он.
Тогда его отправили обратно на гауптвахту, посоветовав ему не запираться, а, напротив, все тщательно припомнить, описать и тем самым облегчить свою участь.
Он пометался по своей тюрьме, пострадал, попричитал, размышляя о своей молодой жене, проклиная день, когда решился ехать в Петербург, который схватил его, безвинного, неумолимой пятерней, и принялся писать, припоминая все, что когда-либо думал о различных преобразованиях, которые помогли бы его отечеству еще более расцвесть. Признание было отправлено, и о нем позабыли.
В течение долгих месяцев он напряженно ждал, что вот-вот за ним явятся, чтобы объявить ему о полной его невиновности, и представлял, как будет все это рассказывать и объяснять своей жене, которой он никак ничего не мог сообщить и которая, по всей вероятности, была в полнейшем отчаянии.
Наконец наступило лето, и в комендантском доме Петропавловской крепости он с ужасом узнал, что лишен дворянства и осужден на долгую каторгу.
В течение нескольких дней после сентенции он пребывал как бы не в себе: никого не узнавал, к еде не притрагивался, разговаривал сам с собой и все время ходил из угла в угол, потеряв сон.
Его молодая жена, кое-как сводя концы с концами в маленьком имении, заложенном и перезаложенном, узнала наконец о судьбе, постигшей её несчастного супруга, и пришла в сильное расстройство, так что уже никакие доктора и никакие снадобья не могли вернуть ей прежнего здоровья.
Заботы и хлопоты по воспитанию маленькой дочери еще придавали ей сил, а с мыслью о том, что он действительно тайно от нее участвовал в заговоре и теперь должен расплачиваться за тяжкие свои грехи, с мыслью этой она кое-как примирилась. Теперь она жила ради маленькой Александрины, стараясь дать ей приличное образование, как ни была стеснена в средствах.
Так пролетело несколько лет, как вдруг от него пришло предлинное письмо, и не официальной почтой, а переданное через десятые руки и, таким образом, миновавшее бдительные очи цензуры. И тут она узнала, как все воистину случилось с ее несчастным мужем и что он пострадал невинно и теперь, невинный, осужден на такие нечеловеческие муки. И это, и сознание собственной беспомощности перед лицом государства с его запутанными и сложными делами и намерениями - все это явилось последней каплей. В несколько дней она угасла. Имение вскоре было продано за долги, Александрину взяла в Москву дальняя и единственная родственница их семьи, и девочка начала новую жизнь, всё время помня об отце, о котором столько слышала от матери, и мучительно надеясь на скорое его возвращение.
В Москве ей жилось неплохо. Ее жалели и многое ей позволяли. Она была несколько замкнута, но зато пристрастилась к серьезному чтению, любила музыку. У родственницы в доме проживал родной племянник, единственный её наследник, милый юноша, студент университета. Шестнадцатилетняя Александрина внезапно и пылко влюбилась в него. Он отвечал ей взаимностью, и все бы, верно, сложилось хорошо, когда бы потерпеть злым силам и дать возможность молодым людям созреть и окрепнуть для совместного счастья, но отвратительный рок, облюбовавший себе семью Жильцовых, даже в московской неразберихе и суете нашел свою жертву. После каких-то происшествий в университете несколько студентов, в том числе и возлюбленный Александрины, были отданы в солдаты. Спустя месяц на Кавказе в очередной перестрелке с горцами он был сражен насмерть, и Александрина в отчаянной откровенности призналась, что ждёт ребенка. Случилась буря. Отношения с родственницей были порваны.
Девушке было предложено покинуть дом, ибо ее поведение было расценено как посягательство на наследство.
Гордая Александрина хлопнула дверью, имея при себе небольшой сундучок с нехитрым скарбом и горькие воспоминания. Идти было некуда. Накрапывал холодный осенний дождь. Лишиться всех надежд и крова в шестнадцать лет - могло ли быть что-либо ужаснее? Она решила дождаться вечера, а дождавшись, торопливо побежала к Москве-реке по не менее торопливым и неоригинальным следам многочисленных своих предшественниц.
Неизвестно, можно ли было считать это счастьем, но чья-то сильная рука помешала ей осуществить трагическое намерение. Человек, спасший ее, оказался профессором медицины. Он дал ей выплакаться, девичье горе недолговечно, и вот перед ней, как по мановению волшебной палочки, открылась дивная страна.
Профессор был вдовец, уже не первой молодости. Он жил в хорошей квартире на Пречистенке со своей маленькой дочерью. Им прислуживали горничная и кухарка.
Он предложил Александрине поселиться в его доме, где у нее будет своя комната и все права члена семьи. За это она должна была заниматься с его дочерью музыкой и французским языком. После того как она уже стояла на пороге смерти, это предложение показалось ей столь неправдоподобным в этом суровом мире, что за него следовало платить только своей жизнью. Однако мысль о том, что она не призналась ему в главной своей тайне, вынудила её отказать ему. Он не отступился. Он принял ее отказ, но все-таки уговорил Александрину поехать к нему хотя бы на сутки, чтобы привести себя в порядок, а там уж что бог даст. Она была в таком состоянии, что не воспользоваться этой возможностью было бы глупо. И она согласилась.
Уже за полночь они вошли в его квартиру. Дочь спала. Горничная, ни о чем не расспрашивая, приготовила ей комнату. В ней было тепло, уютно, пахло горячим воском и свежими простынями. Они поужинали вдвоем. Он был предупредителен и деликатен. Тогда она, набравшись смелости, раскрыла ему свою тайну. "Ах, это? - рассмеялся он. - И только?.. А я-то на что? Да вы и мигнуть не успеете, как ничего не будет". И она осталась.
Через неделю она была совершенно здорова. Чудесное снадобье лишило её последнего, что осталось ей от прежней её жизни.
Вскоре в одну из ночей он появился у неё в комнате в халате и со свечой. Она испугалась, попыталась сопротивляться, просила, но он молча скинул халат и грузно привалился рядом.
Шло время. Она занималась с девочкой, привыкла постепенно к своему жилью и к ночным посещениям пожилого мужчины. Профессор был высок, с приятной внешностью, со сдержанными, благородными манерами. По воскресеньям они посещали церковь, а затем гуляли по бульварам либо отправлялись в Сокольники.
Его ночные посещения, объятия, ласковые слова, которые он произносил торопливым шепотом, уже не пугали её. Она даже видела в своем сожительстве с ним непременную плату за свое спасение. Однако его страсть постепенно распалялась, туманные намеки облекались в плоть, он становился раздражительней, обычное спокойствие изменяло ему, и, наконец, стыдясь и путая слова, он признался, что любит её. Странно, но она не ощутила ни мимолетного торжества, ни даже легкого упоения победой. Напротив, его пылкое признание снова напугало ее, и она тоже путала слова, пытаясь образумить его, но в глубине души все в ней было спокойно, и ровно, и безразлично, и угрызения совести не мучили её.
Ей было уже семнадцать, когда прекрасным майским днем, гуляя со своей воспитанницей по бульвару, она заметила, что некий незнакомый красивый офицер неотступно следует за нею. Спустя час он решительно подошел к ней и представился. Он ей понравился. Несколько раз после этого они встречались на том же бульваре, а однажды договорились встретиться без свидетелей. Он повез ее на свою холостяцкую квартиру, и так случилось, что она, не выходя оттуда, прожила там неделю. Профессору было отправлено прощальное письмо, а офицер предложил ей руку и сердце, взял отпуск и увез ее в свою подмосковную.
Там они жили несколько месяцев, но разговоры о свадьбе постепенно затухали, она почувствовала, что он охладел к ней и тяготился их связью, и, наверное, поэтому сильно пьет, и, лишь выпив, воспламеняется вновь. И тогда, ни о чем не сожалея, она незаметно покинула его и возвратилась в Москву.
Что было потом? Ей подвернулось место гувернантки в купеческой семье, и она жила там, не переставая надеяться на скорое свидание с несчастным своим отцом, как вдруг прихотливая и недобрая её судьба ввалилась к ней как-то ночью в образе хозяина дома. Молодая женщина решила защищаться. На крик явилась супруга купца, хорошо знакомая с тайными вкусами мужа, надавала Александрине пощечин и велела немедленно... сию же минуту...
Когда это случилось, Александрине шел девятнадцатый год. Она была хороша собой. Следы пережитого еще не успели испортить ее чистого лица.
Большие серые глаза останавливали не одного прохожего. Она бегала по частным урокам и зарабатывала и гордилась своей независимостью, хотя деньги были ничтожные и появлялись у нее в руках неаккуратно.
Профессор медицины встретился с нею случайно. Он очень постарел и обрюзг. Он едва не заплакал, увидев ее. Он просил ее вернуться, но она даже вздрогнула при мысли об этом и осталась непреклонна.
Она снимала небольшую грустную комнату в четырехэтажном доходном доме у Николы на Песках. Комната располагалась почти под самой крышей, отчего зимой в ней трудно было сохранить тепло, а жарким летом духота доводила до одурения. Зато она имела одно великолепное преимущество, на которое и польстилась Александрина: комната находилась в стороне от прочих квартир и имела отдельный выход на лестницу. В доме проживала всякая ничтожная мразь, пьяная, жадная, вороватая и завистливая, но Александрина держалась особняком, лишь к ночи украдкой пробираясь в свое логово. Она была бы, пожалуй, полностью счастлива среди всех этих тягостных несовершенств, будто бы умышленно созданных человечеством, когда бы не постоянные домогательства со стороны трактирного полового, жившего на той же лестнице. Почти каждую ночь, убедившись, что семья его спит, он пробирался к ее дверям, сопел за ними и возился, пытаясь войти в комнату, где молодая женщина изнывала от бессилия и отвращения. Иногда он встречал ее на лестнице и, дыша перегаром, спрашивал: "Нынче я приду? Да?.. Пожалеешь меня?" Но и это было бы ничего, ибо она научилась не обижаться на притязания мужчин, различая за их горделивыми могучими плечами хилые души и слабые тела. Пугал ее косой, затаенный взгляд жены ее домогателя, и Александрина женским чутьем угадывала в нем приближающуюся грозу.
Повзрослев, она стала понимать с большей ясностью, что живет лишь благодаря надежде на возвращение отца и что эта надежда, разгоревшаяся в ней в детстве, стала теперь ее плотью и кровью. Все эти годы она сочиняла в письмах к своему мифическому отцу длинную сказку о своей восхитительной жизни, и он в редких ответах восторгался ее удачливостью и благодарил бога за его великодушие к сиротке. До той поры он никогда ее ни о чем не просил, но, видимо, уверовав в ее процветание и оказавшись в крайности, попросил её написать государю слезную просьбу о помиловании старого, верноподданного инвалида. А еще он впервые попросил у нее денег.
Проплакав над этой весточкой, Александрина послала ему все, что у неё было, а было у нее немного, пообещав вскоре выслать гораздо больше, и принялась сочинять письмо к государю. Письмо получилось длинное, полное отчаяния, и полетело в Петербург, слившись по пути с могучей стаей таких же длинных, отчаянных и напрасных призывов к милосердию.
Теперь она с удвоенной энергией бросилась на поиски новых заработков, но деньги - такой предмет, который всегда торопится не к тем, кому он необходим крайне. Она недоедала и недосыпала, мокла под осенним дождем, мерзла в холода, но денег оказывалось почти столько же, сколько и было.
Отчаяние охватило ее с новой силой, и стыд перед отцом сжигал и мучил, стоило лишь ей представить, как он там ждет, как надеется, что наконец и ему перепадет от ее фантастических удач.
Изнурительная борьба подорвала ее здоровье. Легкий румянец, покашливание, непрерывный озноб были дурным предзнаменованием.
Дом, в котором она жила, становился все враждебнее, возбуждаемый, очевидно, женой трактирного полового. Уже откровенные, как пение малиновок, раздавались посвистывания ей вслед, когда она пересекала темный двор и взбегала по грязной лестнице. И все чаще и чаще думала она об оставленном профессоре медицины, но, странное дело, когда думала, представляла себе не ночь, не постель, не отвращение к его объятиям, а доброе его лицо, и сдержанные его манеры, и тепло, и свет, и покой... А мифический отец ждал её богатств, надеялся на милость государя, и, позабыв иной мир, кроме каторжного, он и представить себе не мог, что там, в ином мире, где проживает его благородная и удачливая дочь, могут быть грязные доходные дома, пьяные половые, чахотка и посвистывание вслед.
Когда она в редкие дни позволяла себе оставаться дома, чтобы отлежаться и отогреться, появлялась жена трактирного полового. Она распахивала дверь и, не переступая порога, долго и презрительно из-под рыжих ресниц глядела на бьющуюся в лихорадке Александрину. Пришлось дверь и днем держать на запоре, чтобы обезопасить свой дом от чужих глаз. Все складывалось так, что единственным выходом было бегство, но она оттягивала эту минуту, ибо берегла убывающие силы.
Однако, уж ежели гроза заклубилась, гром грянет непременно, и однажды поздним вечером, возвращаясь домой, она почувствовала на лестнице сильный запах дегтя. Пахло так, словно все жильцы этого проклятого дома по-праздничному вымазали дегтем свои сапоги. На верхней площадке запах был уже невыносим, а когда она чиркнула спичку, чтобы справиться с замком, увидела на своей двери громадное расползающееся черное жирное пятно. Страх, брезгливость и обида охватили ее. Отвратительный запах душил. Она вбежала к себе, затворила дверь на засов, чтобы отгородиться от этого ужаса, но оскорбительная вонь дегтя в комнате даже усилилась, и при свете свечи она обнаружила и на внутренней стороне двери тот же черный растекающийся знак, и на белой стене над своей кроватью. Даже на подушке и на одеяле лежали жирные плевки дегтя, и даже весь пол был окроплен чьей-то безумной злобной кистью.
И это был уже предел, и, сдерживая рыдания, она собрала свои пожитки и покинула этот мрачный вертеп.
Отчаяние привело ее на Пречистенку, в знакомую квартиру профессора медицины. Он страшно обрадовался ее возвращению, целовал ей руки и плакал.
Его потухший взор вновь возгорелся, согнутые плечи расправились... В эту минуту все в этом доме показалось ей неизменным, и впервые за много лет она вздохнула с облегчением, ибо теперь уже не боялась ничего. Она поселилась в прежней своей комнате, где с тех самых пор все сохранялось, как было, лежала на прежней кровати и думала, как она правильно поступила, откинув девичьи свои предрассудки, когда считала себя униженной его прикосновениями, как правильно поступила, вернувшись обратно к любящему и страдающему без неё человеку, и потому, когда открылась дверь и он вошел в халате и со свечой, она улыбнулась ему грустно, кивнула и закрыла глаза. Всю ночь они не спали, и ей даже показалось, что и она любит этого старого доброго своего любовника. Он узнал о ее мытарствах, о ее отце, целовал ее и плакал и пытался утешить. Ей начинало казаться, что она никогда не покидала его, что это ее дом и что профессор - единственный, на кого она может теперь надеяться.
Однако утром же она заметила в квартире резкие перемены, которых не видела вечером при встрече. Квартира выглядела потускневшей и заброшенной, горничной давно уже не было, мебель пришла в ветхость, кухарка оставалась еще по старой привязанности, просто не имея места, куда уйти. Дочь заметно подросла и с Александриной была холодна. Оказалось, что профессор давно уже отстранен от чтения лекций, так как с уходом Александрины пристрастился к вину, и лишь изредка теперь приглашался в частные дома в качестве врача, получая скромные гонорары. Надежда на сытость, уют, тепло и денежную помощь отцу рухнула, но отступать было поздно и страшно, ибо одиночество страшнее нищеты, и Александрина вновь засучив рукава принялась бегать по урокам.
Их отношения упростились. Он уже не таился, приходя к ней на ночь и выходя по утрам из ее комнаты. Известие о ее болезни потрясло его, и, плача (теперь это случалось с ним часто), он поклялся, что вылечит ее, что ради этого пересилит себя, будет опять много работать, они поедут в Швейцарию и там, в этом раю, она почувствует себя вновь рожденной. Она верила ему, потому что хотела выздороветь и потому, что видела, как он ее любит. Но спустя несколько часов в тот же вечер он напился с каким-то отчаянным неистовством, и на следующий вечер тоже, и все последующие вечера. И, напившись, он вваливался в ее комнату, кидался к ней, требуя любви. Она пробовала его успокоить, усыпить, образумливая его, но он был упрям и настойчив. Она пыталась сопротивляться, вновь начав испытывать отвращение к его домогательствам, но он осиливал ее. По утрам он плакал, гладил ее трясущимися руками, называл себя мучителем и мерзавцем и расточал легкомысленные клятвы.
Тем временем на ее письмо пришел ответ, подписанный самим Бенкендорфом, в котором с холодной любезностью сообщалось, что государь при всей своей доброте не считает возможным помиловать опасного государственного преступника, ибо подобное помилование может выглядеть актом несправедливости по отношению к прочим отбывающим наказание преступникам, а посему следует смириться и ждать общих законных оснований.
Переборов невыносимую боль, причиненную этим известием, она решила отправиться в Петербург и броситься Бенкендорфу в ноги. Решение было твердым, но несчастный профессор умолял ее не уезжать и не бросать его одного, он рыдал, как дитя, обнимая ее колени, целуя ее руки, кричал в отчаянии, что он тоже имеет право на ее великодушие. Она жалела его и откладывала отъезд. Странно, но ее окаянный рок внезапно сжалился над ней, хотя и весьма жестоко, по своему обыкновению: в один из ранних весенних дней он толкнул пьяного профессора под колеса тяжелого экипажа, избавив его от страданий, а Александрину от его любви. Новый удар подкосил ее. Болезнь разгорелась ярким пламенем. О поездке в Петербург нечего было и думать. Как раненый зверь торопится укрыться в своем логове, как перелетные птицы, устав от мытарств перелета, стремятся, напрягая последние силы, добраться до прошлогоднего своего гнезда, где они родились и окрепли, так и она, иссушаемая болезнью, вспомнила о своем детстве и отправилась в Калужскую губернию, в бывшую деревню своего отца, где, как она знала, проживала её старая кормилица.
Действительно, все вокруг было таким же, как она помнила. И старая кормилица была жива и узнала Александрину. Она обрадовалась ей и поселила её у себя в маленькой избе, где жила одиноко. Она поила Александрину молоком, всячески жалела ее, оберегала от мрачных раздумий. Молодая женщина гуляла в окрестностях, помогала старухе по хозяйству. Так прошло два месяца, и она под воздействием покоя, чистого воздуха и ласки начала приходить в себя.
Былые ужасы и раны мучили ее все меньше и меньше, как вдруг совсем неожиданно пожаловал к ней молодой господин, оказавшийся сыном нынешней владелицы бывшего имения Жильцовых. Он держался с достоинством, говорил медленно, но Александрина ясно видела, что он волнуется. Слова его ударяли ее в самое сердце, ибо в них она снова услышала голос своей ненасытной судьбы. Он узнал, что она здесь, и счел своим долгом представиться. Долго ли она намерена пробыть в этих краях? Не имеет ли она каких-нибудь видов на их с маменькой имение? Она успокоила его, уверяя, что и в мыслях не держала ничего подобного. "Да и все это было так давно, что я ничего и не помню". - "Что ж, очень рад, - сказал он бесстрастно, - однако маменьку крайне волнует ваше длительное и непонятное пребывание в нашей деревне". Он учтиво поклонился и исчез, но теперь уже Александрину не нужно было предупреждать дважды. Она знала, что человеческая фантазия изощрена крайне и способна придумать нечто более значительное, чем вымазанная дегтем дверь. Это был сигнал, сигнал недвусмысленный, и она, обняв плачущую кормилицу, отправилась в Петербург.
Она была так угнетена всем происходящим с нею, что в течение первого дня пребывания в Петербурге ни разу не подумала о том, где находится. Лишь на следующий день, словно очнувшись, увидела вокруг себя северную столицу. И тут она поняла, как долго и как напрасно теряла время в Москве вместо того, чтобы бороться с мрачными силами жизни, находясь здесь, ощущая спиною холодную, но твердую поддержку царственного петербургского гранита. Так она думала, готовя себя к последнему отчаянному поединку со всесильным графом Бенкендорфом.
По приезде в Петербург она наконец подала прошение в Третье отделение с просьбой позволить ей посетить графа, а сама в ожидании ответа принялась устраивать свою жизнь.
К тому времени ей исполнился двадцать один год. Она была, как это говорится, в самом расцвете, да и надежда не совсем ее покинула. Болезнь, развивающаяся в глубине, не тронула ее красоту, легкий румянец делал ее ещё более привлекательной, в больших серых глазах каким-то чудом сохранились спокойствие и тайна, и никто не догадывался, что бушевало в её исстрадавшейся душе.
Она в эти дни особенно усердно молилась богу, прося его смилостивиться, быть ей великодушным заступником. И, наверное, ее молитвы были услышаны, ибо ей не пришлось долгое время подыскивать себе занятие. Казалось бы, совершенно случайно, что особенно ее поразило, она устроилась в дом к одной богатой вдове некоего статского советника, пожилой, лишенной родственников, праздной даме, в качестве компаньонки, или развлекательницы, или поверенной. Она читала вдове душеспасительные французские романы, гуляла с ней, выслушивала жалобы на жизнь и утомительные рассказы о ее замужестве с мелочами, с деталями, со всякими тонкостями, которые вдова хорошо помнила.
Жизнь протекала однообразно, монотонно, без празднеств, но и без драм, что Александрину крайне устраивало. И вообще Петербург казался ей в первое время более сдержанным и ровным, более надежным и даже более участливым, нежели хлопотливая, суматошная, сумасбродная Москва со своим откровенным любопытством и горячей, бьющей через край безучастностью. Казалось, что никто ничем, кроме себя, не интересуется, и это было очень удобно и привлекательно для такого израненного человека, как Александрина.
Но так, к сожалению, продолжалось недолго, ибо один человек, оказавшись в соседстве с другим человеком, уже не может оставаться спокойным и сосредоточенным, а жаждет влиять, воздействовать, поучать и даже подавлять соседа.
"Вам нравится лето? - спросила вдова через месяц или два их совместного существования. - Странно, странно. Но согласитесь, что весна - лучшее время года. Да что с вами, моя милая? Как это можно сравнивать?" Затем последовало: "Вы пьете какими-то мелкими глотками, и у вас все что-то булькает... Привычка? Но это ужасно, это мне досаждает. Надо пить не так, а вот так..." И затем: "Почему вы не заплетаете косы? Ведь косы - это же лучше, чем то, что у вас". И на следующий день: "Я уверена, что коса вам была бы к лицу". И через день: "Вы считаете, что я неправа? Нет, коса - это украшение. Это известно каждому". И еще через день: "Я уже устала твердить вам одно и то же. И мне крайне обидно, что я хлопочу об вас, хочу чтобы вам было лучше, а вы..." И Александрина заплела косу. Вслед за этим последовало:
"Вы ему нравитесь. Он очень достойный человек. Почему бы вам... что значит не склонны? Во всяком случае, вы могли бы быть с ним любезнее". И еще: "Да что с вами, моя милая? Я ведь не настаиваю на замужестве, поступайте как знаете, но отказывать ему неприлично... Вы бы могли, наконец, прогуляться с ним, он вас не укусит". - "Мадам, - тихо, но твердо сказала Александрина, - это невозможно". Вдова обиделась и сказала, что Александрина слишком несносна. Александрина попробовала объяснить вдове, что у нее есть свои привычки и желания и что она не может носить косу, когда ей это не нравится, и пить чай крупными глотками и обжигать себе непривычное горло, и вообще она не может носить платье с таким количеством рюшей, на чем настояла в своё время мадам, если она помнит... На что вдова заявила, что она платит деньги и за свои деньги... "И потом, - добавила она, - вы кашляете".
И тотчас Александрине послышался отдаленный звон: это ее маленькая надежда разлетелась вдребезги по дубовому паркету чужого дома.
Деньги подходили к концу. Устроиться ей никуда не удавалось. Она вновь пыталась обращаться к богу, но он был глух к ее призывам. А тут ещё появилось извещение о безвременной кончине графа Бенкендорфа, и это означало, что наступает тьма. Удар следовал за ударом. Нигде не было видно ни малейшего проблеска. Но внезапно, словно в последнюю насмешку, ей было сообщено, что преемник графа Бенкендорфа готов ее принять. Задолго до назначенного часа она уже находилась в приемной графа Орлова. Волнение её было столь сильно, что все вокруг казалось погруженным в туман, и она двигалась на ощупь. То, что ей говорили, западало в сознание, но она этого не понимала, а также не видела и того, кто с нею говорил, хотя смотрела на него большими серыми, широко распахнутыми глазами, и даже понимающе кивала в нужных местах, и даже что-то такое произнесла густым, цыганским голосом нараспев. Когда она вышла и направилась по набережной Фонтанки после разговора, ей все казалось почему-то, что разговор этот еще предстоит, и она, как урок, повторяла слова, которые должна будет сказать графу. Наконец она вышла на Невский. Был солнечный майский день. Публики было много. Наряды отличались пестротою. И тут она отчетливо вспомнила весь разговор и поняла, что ее несчастный отец, которого она никогда не видела, скончался в сибирской ссылке. Медленное, ленивое, благополучное шествие, открывшееся её взору, так не соответствовало всему, что она ощущала в эту минуту, что ей захотелось закричать на них, затопать ногами, но она лишь ускорила шаги и почти побежала, сама не зная куда. Ударил гром, хлынул ливень. Яркая, cловно молния, мысль озарила ее: все кончено и спешить некуда. Тогда она остановилась, постояла и медленно двинулась в обратном направлении. Вместе с ливнем на проспект обрушился ветер. Легкое и обманчивое весеннее тепло исчезло. Ветхое, промокшее насквозь платье холодило еще пуще. Но Александрина ничего этого не чувствовала и, наверное, так бы и шла, как вдруг тяжелая карета заторопилась к ней, спасая, и она простерла к ней руки и тут же очутилась в объятиях Мятлева.

20

Экипаж подкатывал к дому. Ветер становился пронзительней.
"Господибожемой, - подумала Александрина, - хоть бы не останавливаться!"
"Хоть бы не останавливаться..." - подумал Мятлев, прижимая к себе её худенькое податливое тело.
Старый дом встретил их торжественной тишиной и церковным полумраком, в котором, как в тумане, колыхались бессловесные мраморные изваяния, сплетаясь, падая, единоборствуя, исповедуясь друг перед другом на языке жестов, не замечая вошедшей гостьи, восхищенно уставившейся на них. Тут Мятлеву снова пришлось применить легкое насилие, ибо молодая женщина тотчас затерялась среди статуй, поглаживая их, обнимая, прижимаясь к ним щеками, всем телом, и через мгновение ее уже трудно было отличить от них, стройную, гибкую, с рассыпавшимися по плечам волосами, подобную Эрифиле, о которой сказал поэт: "Пленницу эту в дом введи с приветом... В ярме же рабском зложелателен узник..." Он окликнул ее, затем попытался поймать, но она ловко ускользала с тихим смехом и скрывалась за обнаженными соплеменниками. Дом словно вымер, приученный Мятлевым к невозмутимому безмолвию, и лишь они вдвоем мелькали в этом мире, никем, кроме них, не населенном. О, этот мир, не требующий твоих страданий, не жаждущий твоей покорности, не настаивающий на твоем рабстве! О, этот мир, исполненный благодати и доверия! Отзовись...
Наконец ему удалось настичь ее именно в тот момент, когда легкая стрела беззвучно вошла в сердце Минотавра и он изогнулся от боли, повернувшись к людям пустыми страдающими глазницами, словно предупреждая, что обольщения не менее опасны, чем смертельные раны, наносимые судьбой.
- Александрина, - сказал Мятлев, стараясь ее увести, - скорей, скорей.
Что это вы расшалились? (Она кашлянула.) Вот видите?..
- Куда мы идем? - спросила она, слегка упираясь. - Опять в трактир?
Они поднялись на второй этаж. Она стала покорной, словно погасла. Уже ничто не занимало ее. Он вел ее за руку, как слепую, через пустынную залу, через вымершую гостиную, по лестнице, ведущей в его крепость. Внезапно она остановилась. Перед ними на площадке третьего этажа, учтиво приподняв старомодный поношенный цилиндр, с легкой улыбкой Одиссея на круглом, исполненном достоинства лице стоял Афанасий, подобный богу гостеприимства.
Мятлеву пришлась по сердцу эта молчаливая сцена, он ввел свою даму в комнату и усадил ее в кресло. Она пребывала в оцепенении.
Тем временем бог в образе Афанасия ловко, но с достоинством принялся оборудовать жилье, где князь вознамерился устроить Александрину Жильцову, то ли подпав под обаяние ее красоты, то ли мучимый жалостью к несчастной жертве неумолимого рока.
Комнату свою со всем, что в ней имелось, он предоставил в полное её распоряжение, страстно надеясь в душе, что она останется надолго и тогда получит настоящее жилье, приличествующее ее красоте и страданиям. Для себя же велел обставить библиотеку.
Повару приказано было постараться, и в недрах дома, недоступных простому глазу, закипели уже почти остывшие страсти.
Покуда князь отдавал распоряжения, Александрина, несколько приободрившись, привела себя в порядок, выпила горячего молока, поданного Афанасием, затем повалилась в приготовленную для нее постель и мгновенно уснула.
Мятлев, затаившись, лежал у себя в библиотеке с томиком Августина, раскрытым на случайной странице, и старался вникнуть в смысл прыгающих перед глазами строк. Происшедшее с ним нынче было, как снег на голову, внезапно и неправдоподобно. Сначала все это походило на игру, странную и нелегкую, требующую напряжения, с фантастическими правилами и неведомыми условиями, однако вскоре выяснилось, что игры-то и нету, и есть женщина, с прекрасным лицом, кричащая от боли и маленьким кулачком бьющая себя по колену, затем этот экипаж и ее содрогающееся тело у вас в руках, горячее, молодое тело у вас в руках, влажные, слипшиеся ее волосы у вас на плече и щеке, и горячее тело у вас в руках... "Грудь заслонить от ветра..." Да, и маленькая горячая упругая грудь, и ваша ладонь, ощущающая ее сквозь тонкое, ветхое, холодное и сырое платье... Какая же это игра? И "господибожемой, господибожемой..." как призыв о помощи... Какая же это игра? Да игра ли это?.. Но молодая женщина с горячим гибким телом спит, разметавшись, за дубовой дверью, в пяти шагах отсюда, что само по себе не должно удивлять, но не удивлять не может, ибо если ее молодое горячее тело было у вас в руках, горячее гибкое тело и волосы, пахнущие дождем... "Сомнением, о мать, смутился ум..." Однако неужели вы в состоянии войти туда, к ней, в халате и со свечой, бормоча кавалергардские пошлости?.. Сначала это походило на игру, игру в спасение, но после того, как ее молодое горячее тело... А что она скажет, увидев вас в халате и со свечой? Но если она позволила себя обнимать, и приехала к вам, и легла в вашу постель в вашей ночной сорочке, и лежит, разметавшись, в вашей ночной сорочке в пяти саженях отсюда... Э-э-э, да что вы, в самом деле, с вашими сложностями! Она не спит, а молча презирает вас, как презирала вас Анета Фредерикс... И, конечно, теперь, когда минуло уже несколько часов и она махнула рукой, а вы вдруг являетесь в халате и со свечой, уж тут, знаете ли... "Не знал отец, что дочь его царевна от Феба носит бремя..." И Мятлев даже присвистнул в смятении.
Александрина проснулась, услыхав свист. Она не сразу поняла, где находится, но потом вспомнила. Через полуоткрытую дверь из библиотеки пробивался желтый колеблющийся свет.
Конечно, ее положение двусмысленно, но в чьих глазах? И он хочет, чтобы она жила в этом трехэтажном деревянном дворце и была здорова и счастлива, этот князь, господибожемой, с цепкими руками и виноватой улыбкой. Когда он заслонил ее от ветра, как серый аист своими нервными крыльями упавшую с неба аистиху, разве уже тогда она не знала, как все должно было случиться? Разве она не знала? Разве не скребся о дверь и не пробивал головой стену пропитанный сивухой трактирный половой? И разве, протянув ей руку помощи, печальный профессор медицины мог пренебречь ее юной благодарностью? И разве не она, благоговея, приникала к своему несчастному студенту? И разве не знала, чем добр случайный офицер на Пречистенском бульваре? И когда она заглянула в библиотеку, где ему была приготовлена постель, разве не ей стоило большого труда не рассмеяться, ибо его безупречное притворство было как на ладони?.. И разве она не знала, что, стоит ей упасть в теплую княжескую постель, и он войдет в халате и со свечой? И, проваливаясь в тяжелый сон, успела помолиться, чтобы этого не было, не случилось, не произошло, чтобы сейчас это не произошло, потом, потом, не нынче... господибожемой... разрушение... долг... красота... неминуемость... жар...
Что это был за жар? Жар болезни или жар неизбежности, вечный, неугасимый жар, поддерживаемый, словно жрецами, ее наивным студентом, и одичавшим в одиночестве профессором медицины, и франтом в зеленом мундире, и скотоподобным трактирным половым; вечный жар, презирающий стыд, ниспосланный небом, восхитительно чистый и оскверненный зловонием и грязью, осененный дрожащим сиянием догорающей свечи, не знающий высокомерия, но высокопарный, придающий обнаженным телам божественное совершенство, опаляющий нас на протяжении всей нашей короткой, счастливой, отвратительной, горемычной и царственной жизни, покуда не останется от нас холодная капелька воска... Что же это было?
Свист не повторялся. Недоуменная тишина расплывалась по комнате. На низком столе громоздился остывший ужин. От изразцов голландки тянуло райским теплом. Она вскочила с постели, взмахнула широченными рукавами его ночной сорочки, бесшумная, словно валькирия, пересекла комнату и заглянула в библиотеку. Он спал, подложив руки под голову, выронив бесполезную книгу.

21

"18 июля 1846 года
...Здоровье моей Александрины лучше, и доктор Шванебах весьма теперь доволен. Да я и сам вижу, что она расцвела. Угроза, кажется, миновала.
Однако доктор сообщил мне все это, как обычно, с выражением грусти в саксонских глазах. Где-то в глубине души хитроумный эскулап все-таки что-то утаивает. Мой намек на желаемую отставку вызвал там целую бурю пересудов, и толков, и недоброжелательных восклицаний. Неужели я опять должен следовать общим правилам, прожив большую половину жизни? Вот так мы губим все лучшее в себе, все самые прекрасные порывы наших душ, служа молве, подчиняясь приличиям и чужим вкусам. Моя богоподобная сестра сколотила целую партию из подобных себе и, пользуясь своим положением, возбуждает против меня общественное мнение. Я уверен, что дойдет черед и до Александрины, и тогда гроза будет ужасна. Сестра уже разговаривает со мной на "вы".

"20 июля...
...Из Михайловки пришли неутешительные вести. Большой дом за четыре года подгнил и осел, требует чуть ли не перестройки. Малый давно уже ветхий.
Хотя, если его хорошенько промыть да просушить, мы с Александриной вполне могли бы обойтись летом, а там, глядишь, и большой будет готов. А там, глядишь, может, и сокроюсь от твоих пашей... Я распорядился, чтобы большой дом привели к осени в порядок. Управляющий клянется, что так оно и будет.
Значит, следует ожидать к следующему лету, не раньше. Я рассказываю все это Александрине и вижу в ее глазах испуг. Она боится стать княгиней Мятлевой.
Она хочет быть со мной, но боится стать княгиней Мятлевой, это ее пугает.
После всего, что она пережила, она считает себя недостойной ни этого пустого титула, ни меня... Впрочем, она тоже боится несбыточности этого. Она не хочет крушения иллюзий! Ей все кажется, что мой Рок, сопящий, серый, бесформенный, топчущийся во мраке, неумолимый, требующий жертвы, что он не только мой, но и ее, и что он не позволит ей быть по-настоящему счастливой".

"26 июля...
...Она была права: кашель внезапно усилился и снова появился небольшой жар. Упрямец Шванебах твердит, что это летняя духота тому виною и что если выехать в Михайловку, то природа окажет благотворное воздействие. Весь день прошел в хлопотах, но добиться ничего не удалось. Вопрос с отставкой остался открытым, а время идет, и Петербург - не лучшее место для поправления здоровья. Чтобы отвлечь Александрину от грустных раздумий, которым она предается тайком от меня, и чтобы несколько разнообразить хотя бы на первое время её туалет, я предложил ей ехать в Гостиный Двор за покупками. Она совершенно неожиданно обрадовалась, как девочка. С отчаянной поспешностью мы полетели туда. Она закружилась среди материй, и лент, и кружев, выбирая, примеряя, отвергая, ликуя. Затем внезапно охладела ко всему. От духоты ли магазина, но ей стало плохо. Потом ей уже все было немило, и она ничего не хотела выбирать, и мне стоило большого труда убедить ее взять хоть что-нибудь, и я пошло шутил что-то такое насчет моих ночных сорочек, которые пришли в ветхость. После обеда случилось маленькое происшествие. Болван Афанасий имел как-то неосторожность рассказать ей о проклятых привидениях, которые населяют наш дом. С тех пор я замечал, как она по вечерам прислушивается к звукам дома, а нынче прибежала в библиотеку, уверяя, что видела, как некто в белом возник перед нею и растаял. На ней не было лица.
"Поменьше слушала бы этого идиота", - сказал я. "Господибожемой, я же не утверждаю, что оно было, - сказала она, пытаясь улыбаться, - я же не утверждаю..."

"28 июля...
...Управляющий предложил привезти Александрину в имение, чтобы она пожила там, покуда я здесь все улажу. Она наотрез отказалась ехать без меня.
Я этому про себя обрадовался, хотя бурно негодовал, бушевал и всячески лицемерил. Она, конечно, все это понимает, но прощает меня. "Господибожемой, как он меня любит!" Вчера был Амилахвари. Она его сразу очаровала, да иначе и быть не могло: она действительно трогательна и прелестна, а он готов пригреть любую раненую птицу, а уж такую, как она... Она меня спросила:
"Тебе не кажется иногда, что я угождаю тебе ради того, чтобы жить в сытости?" - "Опомнись, Александрина, - сказал я, - видит бог, я ничего такого никогда..." - "Какой странный, - пропела она, - он думает, что я не могу бояться нищеты и ради этого... Да кто ему сказал? Как будто я... Да я же тебе рассказывала! Я ведь тебе рассказывала, я тебе обо всем рассказывала..." И тому подобное... Кстати, о позавчерашней истории с привидениями. "Я же не утверждаю..." - сказала она. Тогда я позвал Афанасия.
Он явился в каком-то дурацком шарфе на шее, весь нашпигованный Вальтером Скоттом, лоснящийся от сытости, но с благородной синевой под глазами. Я выговорил ему за то, что он распускает всякие вздорные слухи и вот напугал Александрину. "А как же, - с достоинством ответил он, - не я придумал.
Исторические, если позволите, легенды". Чтобы убедить меня, он принес обрывок старой простыни, утверждая, что сам однажды отхватил этот кусок от покрывала привидения, пытаясь задержать его. "Оно, если позволите, совсем бестелесное, не ухватишь. А покрывало вот тонкого полотна". Все это, в общем, произвело на Александрину удручающее впечатление... ...Звуки трубы, полусвет, полутьма - бесчинство природы или человеческое создание, горькое, как сам создатель?"

"30 июля...
...Отвратительный день... Богоподобная моя сестра не замедлила свалиться на нашу голову именно в тот момент, когда Александрина отдыхала после обеда. Бедная девочка, наслышанная о фрейлине, вскочила, начала судорожно приводить себя в порядок, но сестра сделала вид, что не замечает ее, и прошла ко мне в библиотеку. У нас состоялся следующий разговор.
Она. Я все знаю. Можете не оправдываться.
Я. Я и не думаю оправдываться. Мне не в чем оправдываться. И потом, Лиза, ты могла бы врываться в мой дом не так стремительно.
Она. Помимо того, что вы своими выходками взбудоражили весь Петербург.
Я. Тебе бы следовало сначала...
Она. ...Я уже не говорю о дворе, вы позволили себе унизиться настолько, что привезли даму из трактира...
Я. Что ты говоришь, опомнись!
Она. ...вы тащили ее на виду у всех, и весь Петербург теперь открыто говорит об этом... Вы уже так скомпрометировали себя...
Я. Послушай, Лиза...
Она. ...что восстановить свою репутацию вам теперь не удастся, но почему вы...
Я. Не оскорбляй меня... Выслушай меня...
Она. ...почему вы не думаете обо мне и репутации нашей фамилии?! Вы превратили дом в трактир и сами выглядите как прислуга, даже ваш камердинер более comme il faut*, чем вы...

* порядочный, элегантный фр.

Я. Дело в том, что я не желаю, чтобы кто-нибудь...
Она. Вы могли бы, в конце концов, снять себе квартиру для свиданий, а не превращать в публичное зрелище...
Я. ...вмешивался в мою жизнь! Я, кажется, уже дал понять и тебе и остальным...
Она. ...публичное зрелище ваши недвусмысленные отношения неизвестно с кем. Когда-нибудь вы очнетесь, но будет поздно... Но будет поздно! Вы не смеете, наконец...
Я. ...что намереваюсь поступать по собственному усмотре...
Она. ...приносить в жертву вашему эгоизму наше положение в обществе. Я вынуждена буду...
Я. ...нию, черт возьми!..
Она. ...прибегнуть к помощи моих друзей, чтобы они образумили вас и, если понадобится...
Я. Передайте вашим друзьям...
Она. ...принудили вас вести приличный образ жизни. От вас отвернулись... Вас не посещают... Вас презирают... Вы этого хотели?.. Мне даже страшно подумать...
Я. Передайте вашим друзьям...
Она. ...что будет, когда государь в довершение ко всем огорчениям, которые вы ему причинили...
Я. Передайте вашим друзьям...
Она. ...вы ему причинили, услышит еще об этом!
Я. Передайте вашим друзьям...
Но она выбежала из библиотеки, понимая, что Александрина могла все расслышать, и рассчитывая добить ее окончательно всем своим разгневанным обликом. Я кинулся следом, но опасения мои были напрасны. Александрина стояла лицом к окну и даже не шевельнулась, когда зловещая Кассандра демонстративно простучала каблуками у нее за спиной и не менее демонстративно хлопнула дверью.
Я кинулся следом, чтобы выкрикнуть ей на прощание что-нибудь изысканное и запоминающееся. Оказывается, в вестибюле ее дожидались. Это была графиня Румянцева, подруга Кассандры, двадцатитрехлетняя обольстительница наших героев. Невероятно, чтобы эта особа, подобно горничной, топталась внизу!
Какая это была ничтожная дамская демонстрация...
- Наталья Андреевна! - картинно поразился я. - Вы-то какими судьбами? Да почему же не поднялись?..
Графиня была очень хороша собой, а в полумраке вестибюля просто обворожительна. Но я знал, что она неумна, и это было написано на ее прекрасном лице. Она не ответила мне, лишь грациозно тонкими пальчиками прикоснулась к локону, сумев при этом выразить мне свою неприязнь. Однако взгляда не отвела. Я чуть было не рассмеялся, но от этой окончательной бестактности удержало меня что-то жалкое, почти коровье, мелькнувшее в ее изумительных глубоких глазах.
Я позабыл, что минуту тому назад пикировался с Елизаветой Васильевной.
Передо мной было только два этих темных глаза, молящих о тайном сострадании.
Она медленно повернулась и пошла за подругой к выходу. Я стоял и смотрел ей вслед, словно впервые видел. Петербург еще ни в ком не знал столь безукоризненных форм..."

"2 августа...
...отвергают всех, кто мыслит иначе, чем они. Мало того, они пытаются их подавить высокомерием, презрением, даже силой. Это след их пятерни на челе Александрины. Даже голубой фон Мюфлинг позволил себе быть снисходительней. Сестра моя, ты притворщица! Твоя безупречность кровожадна... Александрина никак не справится с недугом, который усугубило посещение фрейлины. Доктор Шванебах отводит глаза. Бедная девочка лежит и, когда я вхожу, улыбается, и слегка кивает мне с видом заговорщицы, видя мое вытянутое от огорчения, лошадиное лицо... А я приношу ее в жертву собственной нерешительности. Она меня ввергла в сомнение, чертова Кассандра!
Если мы с Александриной укатим в Михайловку именно теперь, они непременно придумают какую-нибудь пакость. Благородный Амилахвари, сострадая, посоветовал удрать куда-нибудь подальше, но ей пока запрещено подыматься...
Да и куда подальше? Быть может, за хребтом Кавказа укроюсь от твоих пашей?..
В том-то и дело, что "быть может", а ведь может и не быть. Вчера я подвел Александрину к окну, чтобы вместе полюбоваться на сгущающиеся сумерки, как вдруг увидел остановившуюся за оградой коляску. Из нее вышел голубой мундир и проследовал в дом. Через минуту Афанасий доложил, что меня спрашивает поручик Катакази. Я спустился к нему с дурными предчувствиями, и мы разговаривали прямо в вестибюле. Всем своим видом я дал ему понять, что не расположен тратить время на официальные разговоры. Но его это не смутило. Он сказал мне, что в жандармском управлении обеспокоены известием о проживании в Петербурге без видов на жительство некоего господина Труайя. Я выразил недоумение. "Тем более, князь, - сказал Катакази, - что, по поступившим сведениям, господин Труайя проживает в вашем доме". Я собрался было сказать ему резкость в ответ на его самоуверенность, но тут же вспомнил таинственного человека в башлыке, которого зимой мистифицировал Афанасий, и, не сдержавшись, расхохотался. "Очень сожалею, - сказал я, - очень сожалею".
Лицо его не дрогнуло, и он удалился... "Что так обрадовало тебя?" - полюбопытствовала Александрина, до которой донеслось мое невольное похохатывание. Я рассказал ей, смеясь, глупую зимнюю историю, но она восприняла это слишком всерьез, и я с опозданием спохватился. Наконец я догадался, что напоминают мне ее глаза! Они напоминают мне глаза пропавшего господина ван Шонховена".

22

Напряжение, поселившееся в трехэтажном мятлевском доме, не убывало ни на минуту, и чем сильнее становился жар болезни Александрины, чем чаще содрогалась она от кашля, чем неистовее метался по дому Мятлев с успокоительной улыбкой на растерянном лице, тем это напряжение становилось все заметнее и мучительнее.
Во-первых, он распорядился нанять двух горничных к Александрине; два бессловесных создания, одно рыжеволосое, по имени Аглая, другое с черной косой, по имени Стеша, закружились по дому, подхваченные ожесточенным вихрем, подавая, убирая, причесывая, кланяясь, возникая в нужную минуту и исчезая, заставив Афанасия сменить походку увальня на торжественный шаг мажордома, вызвав на его круглом лице выражение глубокой тайны и снисходительности, особенно когда он успевал поудобнее ухватить в коридоре одну из зазевавшихся девушек.
Во-вторых, в доме застучали молотки, зазвенели пилы, к ужасу доктора Шванебаха; со второго этажа, где срочно приводились в надлежащий вид три комнаты, предназначенные Александрине, поползли вместе с шумом душные ароматы свежей стружки, кожи и красок - так Мятлев единоборствовал с общественным мнением и утверждал в его глазах свои серьезные намерения в отношении Александрины; и, хотя доктор Шванебах пытался доказать, что все это не способствует выздоровлению бедной больной женщины, безумие, охватившее Мятлева, было непреклонным.
В довершение ко всему под влиянием разговоров с Александриной о бездушном неотвязном роке, преследующем ее, Мятлеву и впрямь начинало казаться, что он и сам не только допускает мысль о существованиии этого злодея, но и ощущает его, и даже видит, как между ними двумя, между их любовью и страданием пирует и бесчинствует этот прожорливый вымогатель, как он развязно живет, как оглушительно хохочет, как дерзко и самоуверенно потешается над слабостью своей жертвы. Все тот же таинственный, сопящий, топчущийся на одном месте бестелесный и отвратительный некто, рожденный нашими страстями. "И все, кто добры со мной, все они страдают от него", - говорила Александрина.
Этот ежедневный поединок заканчивался обычно поздним вечером, когда больная, устав за день, погружалась в беспокойный сон, и тогда Мятлев, выпив водки, усаживался у распахнутого окна, вдыхая ароматы летней ночи, отупевший от борьбы.
Казалась ли ему эта борьба напрасной? Не знаю. Он был не очень откровенен в эти дни, а на прямые вопросы отвечал усмешкой. В сражении за жизнь дорогого человека скепсис и мольбы - плохие помощники. Лишь неистовство и любовь способны творить чудеса, хотя, правда, эти чудеса зачастую бывают кратковременны.
Внезапно, несмотря на все предостережения доктора Шванебаха, жестокая пятерня, вцепившаяся в горло Александрины, разжалась, и молодая женщина, проснувшись однажды утром, почувствовала себя выздоравливающей. Через некоторое время ей было позволено встать, а затем в один из прекрасных дней конца июля большой старинный овальный стол Мятлевых был приготовлен к обеду на открытой веранде, выходящей в парк с задней стороны дома. Мы с доктором уже находились возле него, когда скрипнула стеклянная дверь и Мятлев вывел Александрину. Она была восхитительна в новом платье светло-коричневого шелка. Легкая мягкая шаль покрывала ее острые плечики, возвращая им утерянную округлость. Мне показалось, что я вижу слезы в ее глазах, но, вглядевшись, понял, что ошибся. Она улыбалась с детскою непосредственностью, чувствуя себя окруженной друзьями. Она напоминала маленькую девочку, которой впервые было позволено обедать за взрослым столом. Я давно уже не видел Мятлева таким торжественным и спокойным. Он подал знак, и стол словно ожил.
Звон рюмок и бокалов, легкое летнее журчание вина, аромат кореньев в супе, рассыпчатое тесто крошечных пирожков, красноватая кожица телячьего жаркого, фантастические цвета подливок и соусов, сверкание тяжелых серебряных приборов с княжеской монограммой - все это перемешивалось, звеня, дрожа и благоухая. Лакей неторопливо разливал суп.
Казалось, ну чего еще? О чем можно мечтать после всего, что свалилось на их плечи? Но, приученные жизнью к превратностям и к мысли, что бессмертие - не их удел, эти, сидящие за столом, с ястребиной зоркостью присматривались друг к другу, не упуская ни одного жеста, ни случайного вздоха, в которых могло бы сквозить хоть малейшее подтверждение печальному несовершенству их судеб и кратковременности земного существования.
Александрина несколько раз прижимала худенький кулачок к вырезу платья, Мятлев ел преувеличенно спокойно, словно в ожидании выстрела, доктор Шванебах был рассеян и несколько раз подносил ко рту порожнюю ложку. И только слова, произносимые за столом, не выдавали сидящих. Спасительные звуки речи заглушали всякий непрошенный вздох, а смысл сказанного служил ширмой, за которой таились сомнения.
Мятлев наполнил новую рюмку и подмигнул Александрине. Она ему улыбнулась печально.

...Помнишь ли труб заунывные звуки,
брызги дождя, полусвет, полутьму?..

Какие по отдельности нескладные, вялые слова, а в целом это страшный эпизод из чьей-то жизни, и от звучания этих слов избавиться нельзя...
"...полусвет, полутьма..."
Веранду окружала часть парка, превращенная искусными садовниками в разросшийся и торжественный сад с красными дорожками, с зеленой лужайкой, уставленной белыми скамьями. Во имя Александрины создавали свои благоухающие творения мастера, благополучно единоборствуя с природой. В белом, уже изрядно поношенном полуфраке с княжеского плеча, но тщательно отутюженном, с невероятным каким-то шарфом на шее, круглолицый и кривоногий, с ореховой тростью в руке, Афанасий медленно кружил в некотором отдалении от веранды, с точностью определяя именно такое расстояние, которое позволяло ему не быть свидетелем господской беседы и одновременно в нужный момент улавливать любые желания князя. Его медленный отрешенный танец как нельзя более соответствовал духу, царившему за столом; духу, выражавшему себя не в торопливых, беспомощных и как бы случайных фразах, а в сдержанных напряженных движениях, в ускользающих взглядах и улыбках, с напрасным усердием пытающихся скрыть печаль.
Чем чаще и чем ненасытнее припадал к рюмке Мятлев, чем грустнее была вспыхивающая на лице Александрины благопристойная улыбка, чем сильнее отводил в сторону беспомощный взгляд доктор Шванебах, тем четче, но и сложнее был рисунок танца, исполняемого Афанасием, тем быстрее и энергичнее становились его движения, подстегиваемые лихорадкой, возраставшей за овальным столом.
- В конце концов, при таком рвении, - сказал доктор Шванебах Мятлеву, глядя на кривоногого камердинера, плывущего по красной дорожке, - при такой энергии и целеустремленности вы, я убежден, добьетесь своего, и они вынуждены будут принести вам свои извинения...
- Ха, - усмехнулся Мятлев, - вы обольщаетесь, господин Шванебах. Вы обольщаетесь, представляя себе, что они могут поступиться хоть капелькой своих причуд... - Он отхлебнул из рюмки. - Хотите знать, что отвратило меня от них? Скука, доктор... Мой мозг высыхал от общения с ними, я это чувствовал... от общения с ними мой мозг... это вам хорошо: вы эскулап и вы переполнены профессиональными тайнами... вы за ними скрываетесь, как за каменной стеной... А вы говорите... - Он допил водку и потянулся за графинчиком. - Вы знаете их поодиночке, а я всех вместе... Для вас они носители недугов, а для меня одно чудовище... один большой злодей. И я откупаюсь от него вот уже большую половину своей жизни и отбиваюсь как могу, и мое сердце уже не вмещает всей боли и всех могил...
Это все случилось с ним в один год. Сначала пуля сразила его товарища, и тот лежал, уже чужой, уже остывший, на холодном камне, распластавшись, словно летел со скалы, обиженно поджав губы; затем его похоронили, увезя на родину, но Мятлев похоронил его в своем сердце, усвоив, чем оканчиваются попытки навязать своре собратьев свои собственные пристрастия. Тот погибший товарищ, тот коротконогий гусарский поручик с громадным лбом гения и с отчаянием беспомощности в недоумевающих бархатных глазах, с неприятными, задевающими манерами злого ребенка, раздраженный завистью и потому упорно презирающий все вокруг и страдающий; тот, чьи кровавые капли были перемешаны с крупными каплями пота, из которых родились, выплеснулись, выкрикнулись проклятия, заклинания, молитвы, слова, которые были под стать разве что Пушкину, он был похоронен в сердце Мятлева, где уже были похоронены многие другие, удостоившиеся в прошлом чести висеть, быть приставленными к стенке, гнить в рудниках, разбивать головы о стены казематов. И от этого сердце было разбухшим, но еще и от мысли, что коротконогий гусарский поручик с простоватостью пастуха пер на рожон, спотыкаясь, падая, вместо того, чтобы откупиться, и не смертью, а всем, чем угодно: притворством, деньгами, слепотой... Так вот, сначала было это, а после сражение, нет, короткая случайная стычка с горсткой загнанных в ущелье, обезумевших бритоголовых горцев, и твердая уверенность, что меткость, храбрость и ненависть к этим умолкнувшим за камнями смертникам - это и есть наивысшая точка твоего предназначения и главный смысл всего сущего, хотя и это было звериным безумством, но безумством не отчаяния, а холопского самодовольства. И вот они нажимали послушные курки своих проржавевших ружей - и те и эти, и те и эти - до тех пор, пока пуля Мятлева не погрузилась в горячий живот бритоголового вpaга, и он видел, как тот, скорчившись, падает за камень, и слышал визгливые проклятия на незнакомом языке, и затем чья-то ответная пуля, шипя, ударила Мятлева, и он опрокинулся, успевая ощутить, что эта громадная грязная пуля рассекла его пополам, вырвала у него внутренности и расшвыряла их по всему ущелью.
В бреду на лазаретной койке, покуда боль была невыносима, ему мерещилось одно и то же: скучная дорога в горах и он с невыносимой болью движется по ней к спасению, но силы оставляют его. Еще несколько шагов, а там чья-то милосердная рука вырвет боль из его тела... но он лежит на дороге, беззвучно разевая рот... Он лежит на дороге, а рядом стоит понурый маленький ослик, запряженный в маленькую тележку, и грустно высматривает вокруг траву, но кругом все голо... Голодный, он не повезет, не тронется с места... И тогда Мятлев в отчаянии, с криком вырывает из своего живота и из своей груди сочные пучки густой альпийской травы и скармливает их ослику, и ослик, медленно жуя, медленно тащит тележку, на которой лежит Мятлев и вырывает, вырывает из своего тела весенние стебли и подносит их к пересохшим губам животного...
- Нет, господин Шванебах, - сказал Мятлев, - вы никогда не установите истины, ибо она вне ваших возможностей. Хуже другое, доктор, - сказал он с тоской, - даже вы не можете определить природу моего недуга, и никто... Вы утверждаете, что это последствия ранения... хорошо, допустим... Но согласитесь, милый доктор, что от раны в бедро не может возникать желание уползать в нору, и пить водку, и сорить деньгами... - Он рассмеялся. - В этом есть нелепость, а?.. Нет, вы представьте: какой-то грязный разбойник всаживает в меня свою пулю, а я... и это... Нет, это невероятно!.. Наследственность? Но мой отец был здоров как бык, а моя богоподобная сестра решительно ничем не страдает, если не считать ее излишней приверженности к этикету. И вы, господин Шванебах, никогда не сможете установить истины, ибо она вне сферы ваших представлений о человеке... - И он сделал движение, будто вырвал траву из своей груди.
Афанасий стремительно кружился вдалеке на зеленой лужайке, резко наклоняясь к подножиям деревьев, будто проверял, надежны ли корни.
- Господибожемой, - простонала вдруг Александрина, - все это оттого, что каждый считает себя вправе распоряжаться мной, оказывать мне благодеяния!.. Или велеть! Знать!.. Мазать дегтем... - она раскашлялась, - господибожемой... хватать за руку...
- Вам нехорошо? - наклонился к ней Шванебах.
- Мне прекрасно!
- Как думаете, доктор, - оборотившись к Шванебаху, спросил Мятлев, - а что, если воздвигнуть вместо чугунной ограды глухую кирпичную стену в два моих роста?
Обильно смоченная туалетной водой голова доктора Шванебаха поворачивалась в сторону сада, покуда наконец подбородок не коснулся плеча.
И Мятлев, стараясь заглянуть ему в глаза, натыкался на волосатое розовое ушко, которому и улыбался и от которого ждал ответа. Но оно, розовея все стремительнее и ярче, ускользало от князя, негодовало, отмахивалось, умоляло: "Ах, да оставьте меня, не надоедайте с вашим притворством!.." - ибо доктор Шванебах уже видел пропасть, на краю которой раскачивалась Александрина, такая юная и прекрасная, обойденная жизненными усладами, со страхом в сердце, который ему тоже удавалось прослушивать с помощью своей черной трубочки, а кроме того, в добром и высокомерном лице доктора, в его саксонских голубых глазах, которые внимали лишь ее сигналам, в интонациях, с которыми он обращался к ней, заключалось нечто большее, чем простая профессиональная озабоченность. И он, небогатый эскулап с немецкими предками, начинал ощущать себя способным спасти молодую женщину, не только отведя ее от пропасти, но и поделившись с ней целительными богатствами своего сердца. А Александрина, выкрикнув свою проклятую боль, теперь сосредоточилась на хлебном мякише, пытаясь вылепить из него фигурку животного, чтобы, посадив его на ладонь, преподнести Мятлеву. Она очень старалась, но выходило все что-то невозможное и уродливое, и так оно и поплыло к нему на ладони, не имея ни ног, ни туловища, ни названия. "Ха!" - сказал он и поцеловал ее руку, и тут же скомкал злополучный шедевр, и, выпив водки, положил его в рот. И тут, наверное, шевельнулось в душе молодой женщины "господибожемой", но, конечно, не имеющее отношения к хлебному шарику, а опять связанное с тем же, все с тем же: а что же завтра... Теперь Афанасий скрылся за кустами роз, хотя его белый костюм отчетливо просматривался сквозь листву, мельтешил там, раздражая доктора Шванебаха и мешая ему спокойно сосредоточиться. Да, конечно, думал доктор, такая поверхностность и легковесность не могут сослужить доброй службы. Потакая своим минутным капризам, нельзя излечить чужих ран. Половое влечение - это еще не любовь. Алкоголь - не лекарство от сомнений и смятения. Чувство ответственности не развито у представителей богатых классов, его заменяют жалость и каприз.
- Или мне уехать? - спросил Мятлев. - То есть нам уехать? - И он потянулся губами к худенькой ручке Александрины. - Хотя кто позволит?..
Конечно, думал доктор Шванебах, не считая нужным отвечать на праздные вопросы, конечно, за большие деньги можно позволить себе сомневаться и спрашивать глупости или проглотить такое прелестное существо из хлебного мякиша, имеющее такую трогательную головку и так трогательно поднесенное на ладони. Конечно...
Из-за розового куста выпорхнула рыжеволосая Аглая, торопливо оправляя белый кружевной воротничок на пурпурном платье, и затерялась среди деревьев.
Афанасий, появившись вслед за ней, продолжал придирчиво осматривать свои владения, кружа по-прежнему.
- Все-таки, если построить стену, - сказал Мятлев, - это много даст... Ха, представляю некоторые лица...
Доктор Шванебах предложил перейти в комнаты. Солнце начинало медленно садиться, и доктор беспокоился за Александрину, но в этот момент лакей доложил, что приехала ее сиятельство княжна и желает видеть их сиятельство.
Мятлев, скривившись, направился было в дом, но фрейлина уже показалась за
стеклянной дверью. Она надвигалась стремительно и распахнула дверь, не обращая внимания на предупреждающие таинственные сигналы брата. Доктор Шванебах вскочил, опрокинув рюмку. Александрина медленно обернулась. В дальнем конце сада живописно застыл Афанасий. Фрейлина счастливо улыбалась.
Она подошла к Александрине и поцеловала ее в холодный лоб.
- Ну вот, - сказала она по-домашнему, - я вырвалась из Царского, чтобы повидаться с вами, мои дорогие, - и уселась в подставленное лакеем кресло. - В городе невыносимо. Я все время думала о вас, Alexandrine, как вам в вашем состоянии следует беречься. Но я вижу, что все уже хорошо? - Она обвела взглядом молчащих мужчин. - Серж, - голос ее зазвучал официально, - я привезла вам известие о благополучном решении вашего дела: вам позволена отставка. Государь был так добр, что поинтересовался вашей жизнью. Мне пришлось рассказать о многих ваших добродетелях, о которых вы и сами, наверное, не имеете ни малейшего представления... Alexandrine, вы выглядите чудесно. Я рада. Вы знаете, ваше имение в Киевской губернии можно откупить... Сержу следует заняться этим...
- Не понимаю, - пробубнил ее брат, - это мне непонятно...
Александрина посмотрела на Мятлева. Мой князь безуспешно пытался проникнуть сквозь туман хмеля в эти невероятные перспективы. Афанасий медленно приближался.
- Пожалуй, пора перейти в комнаты, - сказал доктор, не сводя с Александрины взгляда.
- Нет, - упрямо возразил Мятлев. - Мы будем здесь. Здесь, на веранде...
Здесь лучше... Но я не могу понять...
- Вы же из киевских Жильцовых? - продолжала меж тем княжна. - Я знаю...
Я установила это...
- Из калужских, - сказала Александрина и кашлянула.
- Нет, нет, из киевских. Вы были маленькой девочкой, и вы успели позабыть. Из киевских. - Она обернулась к брату. - Это, знаете, из тех Жильцовых, которые... Доктор, вы помните Панина? Нет, не теперешнего, а того, берлинского, Никиту Петровича?.. Этот Жильцов, отец нашей Alexandrine... был женат на сестре жены того, берлинского, то есть матушка Alexandrine... ваша матушка, Alexandrine, была сестрой... Александрина покачала головой.
- Нет, - сказал Мятлев, - вздор. Этого не было... Но я вот что хотел бы понять... Как-то вы приезжали ко мне, и с вами притащилась Natalie Румянцева и разглядывала меня осуждающими коровьими глазами. (Елизавета Васильевна в отчаянии отмахнулась от брата.) Значит ли это, что это было выражением мнения вашего общества обо мне? Или, быть может, она ничего не знает и случайно подвернулась вам у самых моих дверей?
- Серж, - наставительно произнесла сестра, - вы злоупотребляете вином. Вы погубите себя и Alexandrine.
- Ха, - сказал Мятлев, - наконец-то! Я догадался... Я все понял... Я понял, что это должно обозначать... Ах, дорогая сестра... Ах, ты, моя дорогая...
- Он действительно напился, - сказала фрейлина Александрине, смеясь. - Да, я забыла вам рассказать, что произошло у нас. У нас случилость вот что... - У фрейлины было довольно милое лицо, которое несколько портили легкий желтоватый оттенок кожи и несколько более, чем нужно, выпученные глаза, которые придавали ее облику неукротимость, что не соответствовало ее природе, но, очевидно, постепенно, с течением времени все-таки произвело воздействие на ее характер, и в тоне княжны начали иногда проскакивать свирепые нотки. Мятлев же просто не переносил этих выпученных глаз, особенно когда она выходила из себя. Отсутствие большого ума всегда усугубляет всевозможные физические несовершенства, и добрая княжна была классической иллюстрацией к этому нехитрому положению. Что касается доктора Шванебаха, так тот считал ее истеричкой по призванию, а потому не знал способов облегчить ее страдания... - А у нас случилось вот что, - сказала она, - известная вам госпожа Юрко всякими путями добивалась расположения красавца Марио - этого, из итальянской труппы, - и вот почему ее экипаж часто заставали на Мойке (а он жил там), а его видели выходящим из ее подъезда совершенно нагло... вскоре все выяснилось, а государь (он последнее время особенно нетерпим к проявлениям, безнравственности) велел выслать тренера, да, да, он уже уехал...вот только что... Госпожа Юрко в отчаянии, при дворе ее не принимают... тяжким... гнусны... скудный умом... холодность...
- Я нахожусь средь двух миров: тот мне чужой, а тот недосягаем, - процитировал Мятлев и погладил неверной ладонью Александрину.
- Я как врач настаиваю на необходимости перейти в комнаты, - заявил наконец Шванебах и поклонился княжне.
Александрина, прямая и молчаливая, с бледным остановившимся лицом, с кулачком, прижатым к груди, поднялась, взяла доктора под руку.
- Почему бы вам не отвезти Alexandrine в Карлсбад? - спросила фрейлина у брата.
- Мы поедем в Михайловку, - сказал Мятлев, провожая взглядом удаляющуюся Александрину.
- Какая глупость! - удивилась сестра. - Я уверена, что ей будет лучше в Карлсбаде...
- Ха, - сказал Мятлев, - ну и ну... Я все понял... Ну и ну. Тебе бы не следовало приезжать, вот что...
- Вы глупец, Серж, я еще не все вам сказала, - жестко произнесла фрейлина. - И к тому же вы пьяны. Все вас покинули. Вы всех раздражаете и отпугиваете.
- А я сделаю так, что ты... не сможешь сюда... ездить... Я все понял.
Она направилась к двери.
- Постой, - сказал Мятлев, - послушай, Елизавета... Знаешь, Лиза, я велю... А известно ли тебе, что я... распорядился воздвигнуть вокруг дома стену из кирпича... в два моих роста... Ну?.. И без ворот, и без щелочки... Представляешь?
Она взвилась в небо, как мыльный пузырь, и исчезла, а Мятлев свалился в кресло, лишившись сил и разума, и тупо старался совместить носок своей лакированной туфли с красной дорожкой сада.
Там, где кончалась дорожка и поднимались кусты роз, вновь начиналось таинственное движение, мелькание, воздевание рук, молчаливое действие, живые картины, где белые хитоны перемежались с пурпурными гиматиями во славу любви, и беззвучные хоровые песнопения проникали в самую душу, и не было ни судьбы, ни поражения, ни зловещих предзнаменований - лишь вечно заходящее солнце и стремление друг к другу....
Разбудил Мятлева скрип двери, и тотчас расплывчатая картина приобрела четкость, грани слились, и уже можно было с легкостью догадаться, что Афанасий не отказался от решительных намерений по отношению к рыжеволосой Аглае, и тут же из распахнутого окна третьего этажа, знаменуя возвращение на землю, донеслось покашливание Александрины, и доктор Шванебах, очутившийся на веранде, сказал, пристально вглядываясь в трогательную садовую пастораль:
- Вам следует уехать с Александриной как можно быстрее... Нельзя терять ни минуты.
- А вы? - спросил Мятлев. - Разве вы не поедете с нами?
- Через неделю может быть поздно, - сказал Шванебах.
- Через неделю будут готовы комнаты для Александрины, а там, в Михайловке, гнилые полы... я знаю... - пояснил Мятлев. - Вы полагаете, это ей не повредит?
После этого невразумительного разговора, проводив доктора и умывшись ледяной водой, Мятлев, опомнившись, бросился к Александрине, но застал ее спящей.
Красота - слово жеманное, претенциозное, расплывчатое. Что может обозначать "она была красива", кроме того, что все в ней соответствовало известным нормам? Да, и нос ее отличался безукоризненностью, и ровно очерченная округлость лба радовала взор, и громадные серые глаза, на самом дне которых переливались и посверкивали заманивающие грани темных хрусталиков, и слегка насмешливые, свежие, сочные губы, произносящие круглые теплые слова, губы, прикосновение которых вызывает сладкое замирание, и волосы, ниспадающие на худенькие нервные плечи не по моде ее счастливых подруг, - все, все это была ее красота. Но если бы в этих громадных серых глазах, на самом дне которых переливались заманивающие грани темных хрусталиков, не бушевало отчаяние гибнущей оленихи; и если бы ее слегка насмешливые, сочные губы не исторгали пронзительные "господибожемой!" и каждое прикосновение их не казалось бы последним; и если бы ее кулачок не прижимался к груди, а потом во внезапном исступлении не начинал бы ударять по острому колену, словно маленький молот по глухой наковальне, пытаясь выстучать более сносную надежду... была бы она красива, эта прелестная птица, сеющая вокруг себя любовь, смуту и отчаяние?..
Она спала, свернувшись калачиком. За дверью журчал и переливался тонкий отдаленный хохоток Аглаи. Кто-то тяжело вздохнул у Мятлева за спиной. Он обернулся. Доктор Шванебах вскинул две ладони, призывая не шуметь.
- Нам надо объясниться, - сказал он шепотом и без приглашения проследовал в библиотеку. - Я не уходил, я был там, внизу. Нам надо объясниться... Видите ли, состояние девочки ухудшается... Вам это известно... (Мятлева покоробила бесцеремонность, но доктора извиняло его официальное положение.) Теперь у вас есть отставка, и ничто не должно удерживать вас от поездки (действительно отставка!). Вам не следует медлить (что за тон!)... Иначе все может кончиться катастрофой... И потом... И затем... Однако, если вы не можете или вам не хочется... Впрочем, я хотел бы... мне необходимо поставить вас в известность... я должен... - что-то мешало доктору закончить его мысль - то ли увиденное в окне, то ли он заметил на вытянутом лице князя недоумение, нежелание вслушаться. - Я бы хотел, чтобы то, что я вам скажу (Мятлев начинал сердиться)... что я вам скажу... Видите ли, девочке необходим покой, полный покой... - Он мял свои пальцы, как тенор, которому не удавалось взять нужную ноту. Внезапно он спросил: - Вы, надеюсь, ночуете у себя?
- Э-э-э? - поперхнулся Мятлев. - Какое?..
- Видите ли, - продолжал доктор с отчаянием, - я бы мог ее спасти, я бы мог ее спасти... но для этого ей необходима полная отрешенность... Я бы мог ее спасти, если бы я имел... она этого хочет, мы говорили с ней об этом... В ней борются чувство долга, благодарности и желание выжить... (Когда это они успели говорить?) И она, я понял это, она мне верит... Но вы должны помочь ей отрешиться...
- Послушайте, - засмеялся Мятлев, - да что с вами? Я ее люблю и сделаю все, что нужно.
- Вот именно, - сказал доктор Шванебах, скорбно кивая, - поймите меня. Я, конечно, не могу соперничать с вами ни в знатности, ни в капитале, но поймите меня, ваша помощь должна заключаться в том, то есть вы должны (опять
должен!)... Вы понимаете, речь ведь идет не о благотворительности, благотворительность - это вздор, даже ничтожная жертвенность выше благотворительности, но в данном случае... Но если вы хотите, но если вы действительно хотите... обеспокоены и хотите, чтобы бедная девочка... - Происходящее за окном, видимо, чрезвычайно захватило доктора Шванебаха, ибо его лоб почти упирался в оконное стекло, а пальцы лихорадочно и невообразимо сплетались, словно уже были лишены костей...
...Они лежали, тесно прижавшись друг к другу, в одну из ночей, когда
еще не было ни доктора Шванебаха, ни кашля, ни смутной тревоги, а жар
болезни воспринимался как жар любви, и она маленькой, слегка влажной, цепкой
ладонью сдавливала его плечо, а ее насмешливые, сочные, утомленные губы
нашептывали теплые круглые торопливые слова: "Господибожемой... если бы он
только мог себе представить, как я, старая женщина, его люблю, да, да, и не
смеялся бы при этом... И не смеялся бы при этом, и не мешал бы мне
говорить... И это горячее огромное доброе тело, если бы оно только знало,
господибожемой, если бы оно только знало, как я молюсь, чтобы эта ночь
никогда не кончалась... Мне не стыдно, мне не стыдно, вот какая радость
случилась, что мне не стыдно, мне не стыдно... Я, старая, старая, соблазнила
такого юного, нежного, несчастного, великолепного фантазера... И он, мало
того, что терпелив, он еще, какой странный, снисходителен, великодушен,
доверчив, как заяц, как маленький сурок, как крошечный воробей, и
благороден, как старый лохматый медведь, и безупречен, как воздух,
господибожемой..."
- Я люблю е
ё и сделаю все, что нужно, - сказал Мятлев, теряя терпение.
- Ну? Что же нужно?
- Вот именно, вот именно, - горестно пропел доктор, - вот именно, вот
именно... Она страстно хочет жить, и для этого... и потому... свободно...
опасения... признаваться... высокую цену...
...И в другую ночь: "Мне так хочется выздороветь, я так стараюсь, у
меня нет больше сил... Ну скажи этому доктору, ну прикажи ему, пусть он меня
вылечит, и скажи ему, что я не верю в его трубочку, которой он тычет мне в
грудь и в спину. Пусть он совершит невозможное!.. Я так трудно к тебе
пробиралась..." - "Это я к тебе пробирался, - сказал Мятлев, - под дождем,
хватал за руку, поил водкой, это я..."
- Вы меня слушаете? - поинтересовался доктор Шванебах. - Так вот, если
вас это не оскорбляет, если это вам не кажется... Лично я уверен, но, что
касается вас, я же не могу... Видите ли, кроме того, ваше положение в
обществе, я прошу понять меня, оно в некотором смысле препятствует вашим
намерениям, я же вижу... О, я все понимаю, - бледная улыбка в профиль, - но
ей нужен покой, полный покой... Если река колеблется, она не затягивается
льдом. Ее сиятельство княжна Елизавета Васильевна безупречна, но вы не
можете полагаться...
"Как мне все-таки хорошо, - подумал Мятлев, глядя на доктора, - и как
ему, наверное, нехорошо с толстой его немкой, распухшей от скуки и
картофеля".
...И в другую ночь: "Я согласна выбирать между жизнью и смертью.
Подумаешь, сложности... Но там, внутри меня, есть что-то такое, что не
согласно, понимаешь?.. Ты понимаешь?.. Ты понимаешь?.."
- ...Много ли нам надо? - как из тумана, провозгласил доктор Шванебах,
в упор глядя на Мятлева. - В мои сорок лет это не проблема. И потом, вы,
надеюсь, знаете мне цену... - Спокойствие и рассудительность вернулись к
нему. - Чистый воздух, здоровая, простая пища, полный покой, никаких
воспоминаний, полный покой и небольшая доза участия, и полный покой...
полный покой...
"Какой странный, - нараспев подумал Мятлев, подражая Александрине. -
Что же такое он наговорил?" - и пошел провожать доктора, машинально изучая
крепкий немецкий затылок и сильную шею, подпертую твердым воротничком.

23
Вставная глава

Чай пили, как всегда, в пять часов вечера в малой гостиной у теплого
камина, под портретом императрицы Екатерины. Полотно это было не совсем
обычно, ибо главное место в нем занимал архитектурный вид с колоннадой,
удаляющимися зданиями, арками и прочим; в левом углу этого пейзажа внизу был
написан портрет Екатерины в профиль на темном фоне зеленой драпировки,
странно повисшей в воздухе, не имеющей, по-видимому, никакого отношения к
расположенной рядом колоннаде. Императрица сидела, облокотившись правой
рукой о спинку кресла, одетая в серо-синее платье, красную накидку с
рукавами по локоть; на волосах головной убор, едва различаемый; на спинке
кресла и под локтем желтая ткань, тонкие губы едва тронуты улыбкой, имеющей
откровенно не государственный смысл.
Чай разливала Александра Федоровна, уже бабушка.
Семья разрослась, и за небольшим привычным квадратным столом уместиться
было трудно, однако до сухариков и фарфоровой сахарницы дотягивались все и
не роптали.
На рисунке неизвестного художника это чаепитие выглядит несколько
неестественно, поскольку дед изображен спиной к зрителю, а старший сын Саша
в стороне от стола, будто он не зван или уже откушал, хотя дед любил
замкнутый дисциплинированный круг. Художник вознамерился передать панорамное
изображение чаевничающей семьи, но где-то, благоговея, перестарался, и
потому в каждой фигуре ощущается излишняя торжественность и напряженность.
И, все-таки, впечатление интимности и беседы не исчезло, а если домыслить,
то и вовсе могло показаться, что и вы, как ни в чем не бывало, присутствуете
при сем обычном частном семейном чаепитии.
Дед был в расположении. Внуки ползали под ногами по потускневшему ковру
и боролись, и повизгивали, и хватали деда за штанины, и инстинкт безошибочно
подсказывал маленьким зверенышам, что окрика не последует. Все сидящие за
столом тоже понимали это, но были чуть-чуть настороже, ибо обладали
многолетним опытом.
В свои пятьдесят с немногим лет дед выглядел еще достаточно молодо и
свежо и сам сознавал это, и гордился этим, и требовал от всех сыновей, а
особенно от Саши, как от старшего и наследника, просыпаться на заре,
вскакивать без промедления и ходить, ходить, ходить, а спать на жестком и не
стесняться ледяной воды. Ледяная вода обжигает, кровь начинает двигаться
пуще, а это самое главное, и, кроме того, можно не бояться простуд ни на
охоте, ни на биваке, можно ночевать на болоте, вымокать под осенним дождем,
и хоть бы что. Кроме того, крайне полезно спать даже зимой с приотворенным
окном, не распахнутым, а слегка приотворенным, чтобы был доступ свежему
воздуху. Для него самого это правило было свято, и все кругом поражались,
как он строен в свои годы, крепок, как работоспособен, как ясна его голова,
как всю жизнь это физическое здоровье хорошо влияет на нравственность, на
понимание долга, на все, все вокруг.
С недавних пор у деда появилось брюшко, и, хотя в том не было ничего
предосудительного, он массировал его с ожесточением и тщательно затягивался,
и не любил разговоров на эту тему.
Слева от него, как всегда, сидел второй сын, Костя, тайная его любовь.
Костя здоровьем не пренебрегал, был невысок, но ладен. Но главное, что
нравилось в нем отцу, был резкий ум и внутренняя сила. Правда, как и отец,
он иногда бывал вспыльчив, и это огорчало, но втайне отец любовался сыном,
даже его наполеоновский профиль был ему мил, и он машинально сравнивал Костю
с Сашей и сожалел, что в старшем сыне мягкости и нежности больше, чем
следовало бы для его будущего, и больше в нем умения уйти от спора, но от
чего это было - от ума или от вялости, - понять не мог. Его почтительность
безукоризненна, но что за нею - только ли сыновняя любовь или сдержанность и
сознание долга?
Дед не любил горячего чая, но не пользовался блюдечком, а приглашал
кого-нибудь из внуков подуть в чашку, и они наперебой старались перед ним
отличиться. На этот раз в чашку дул маленький Саша, сын Саши-большого,
смешно приподымаясь на носках и раздувая щеки. Брызги разлетались по
скатерти, и бабушка, Александра Федоровна, смеясь, пыталась отвести чашку,
да дед не позволял. "Сашка, - говорил дед, - да не дуй сильно, вот дурачок.
Эдак ты мне весь сюртук забрызжешь..." А Санни, жена Кости, с прелестной
непосредственностью молодой женщины, которой пока все дозволено, откровенно
поощряла Сашу на разбой. Ей было девятнадцать лет, и у нее еще не было своих
детей, и потому она была преисполнена душевной щедрости к племянникам и,
очевидно, лучше, чем все остальные, более взрослые, понимала их и
сочувствовала им. И когда она собирала их в кружок, и играла с ними, то,
глядя, как они радуются и счастливы, и сама бывала почти столь же счастлива.
Когда тетя Санни уводила детей, следовало ожидать возни, шума, громкого
пения, взрывов смеха... Деду это нравилось. Невесткой он был доволен, тем
более что она была чрезвычайно хороша собой. Правда, по его лицу иногда
пробегало облачко огорчения от манер Санни, не слишком изысканных для того
положения, которое она занимала, или от ее плохого французского.
Эти вечерние чаепития с пяти часов и до шести были единственным
временем, когда семья собиралась без посторонних и можно было смеяться и
говорить чепуху, не очень заботясь, какое это производит впечатление, тем
более что говорить о делах было не принято. Расстегнутый сюртук деда,
будничные чепцы на Александре Федоровне и на тете Санни, помятые штанишки на
внуках - все это было возможно за вечерним чаем, и если не поощрялось, то уж
не осуждалось ни в коем случае.
Дед отхлебывал из чашки, а затем отставлял ее изысканно, непринужденно
и в то же время удивительно величественно, как только он умел, так что
всякий раз это с молчаливым одобрением отмечалось всеми присутствующими.
Хотя в утонченности и благовоспитанности нельзя было отказать ни одному из
них, дед проделывал это с чашкой, да и сидел на стуле, и поворачивал голову,
и кланялся и улыбался, и хмурился, и вообще все, все, каждое движение,
которое он себе позволял, было и утонченней, и изысканней, и
безукоризненней, чем у них у всех. И они знали, что это умение деда - целая
система, выработанная им, сознательно усвоенная; и они хорошо знали, как он
гордился своим искусством и как его большие, слегка навыкате голубые глаза
зорко наблюдают за ними за всеми, подмечая досадные промахи и ошибки, и лишь
к тете Санни он был снисходителен, словно, пораженный ее красотой, начинал
сомневаться в правилах своей жизни. Но все это, конечно, относилось к любому
времени дня или ночи, и только за вечерним чаем, с пяти часов и до шести, он
позволял своим большим голубым глазам умерять присущую им зоркость.
Он не пришел к этому случайно. С того самого злополучного дня, с той
самой минуты, когда ему пришлось нежданно и негаданно взвалить на свои плечи
тяжкий груз забот, он понял, что все подчиненные ему люди и даже те, что от
него независимы, что вообще люди, вообще человечество оценивает и будет
оценивать его впредь в первую очередь не по тому, что он для него совершит,
и не по тому, что он ему скажет... и не по степени его доброты или зла, или
справедливости, или бесчинств, а по тому, каким он предстанет перед ним, он
и его ближайшее окружение. Недостатком ли ума или мудрой проницательностью
объяснялось все это, судить не нам, но он знал, что божий промысел лежит в
основе всех его поступков, и все окружающие его должны быть подобны ему хоть
в самой малой степени, а отступление смерти подобно.
Последние годы дед болел, но тщательно скрывал это, и лишь самые
близкие были посвящены в его тайну. Впрочем, даже самые тяжкие приступы
любого недуга, казалось, не могли бы помешать деду предстать перед людьми
таким, каким они привыкли, да и желали его видеть. И Костя, поглядывая на
отца, как раз и думал о том, как этот человек, пока он не остался наедине с
собой, старается, что бы с ним ни происходило, выглядеть сильным, молодым,
почти бессмертным. И тут вспомнился въезд в Вену, и даже он, Костя, уже
повидавший и ко всему привыкший, был поражен, созерцая отца во всем блеске
мундира, мужественной красоты, величия всей его гигантской фигуры; прямого,
надменного, возвышающегося над всеми окружающими его князьями,
флигель-адъютантами, камергерами; и он не мог оторвать от него взгляда, и
ему казалось, что он видит полубога, и хотелось кричать, ликовать и
неистовствовать со всеми вместе. Затем, спустя самое малое время, он, минуя
комнаты, отведенные их семье, внезапно увидел отца вновь: тот сидел,
сгорбившись, с осунувшимся скорбным лицом, неузнаваемый, наполовину
уменьшившийся, как бы упавший с высоты своего величия в пучину отчаяния, и
был уже не полубогом, а жалким, страдающим, пожилым человеком. Возле него
суетился врач и Костя скользнул мимо, зная, как тщательно отец оберегает
свою тайну.
Да, Костя понимал, и это пришло к нему в самом детстве, что даже
невольное соглядатайство с его стороны было бы расценено как предательство и
что лучше мнимое неведение, чем обращенные на него, умеющие быть свинцовыми,
неподвижные и казнящие глаза отца. Поэтому ни он и никто иной из членов этой
счастливой семьи никогда, ни при каких обстоятельствах не решились бы быть
судьями деяниям своего могущественного главы. Впрочем, даже робкое сомнение
в его правоте, выраженное вслух, было несовместимо с их врожденными
представлениями о его правах и власти. Все это могло быть и происходило лишь
в глубине души, на самом ее дне, так глубоко и тайно, что никакое наивное
движение - дрожание руки, трепетание ресниц, расширенный зрачок, интонация,
походка - не смогло бы их выдать. "Да, - думал Костя, - он так могуществен и
так привык к этому, что уже не может видеть маленьких недоразумений, и
ничтожных несчастий, и каких-то там несовершенств, которые случаются вокруг,
ибо, если напрячься и увидеть их, - значит, признать, что и его жизнь и его
мудрость полны всевозможных изъянов. А ведь, пока он верит в собственную
непогрешимость, многое вокруг разрушается и многое терпит крах... Но как
сказать ему об этом, чтобы не прослыть его врагом?.."
И вот они все сидели за привычным столом будто бы в произвольных позах,
как будто непринужденно и даже расслабленно, однако в той степени, в какой
это не выглядело бы в их глазах развязным. Кровь, воспитание,
ответственность, положение, опыт - все это скрепляло нервы, цементировало
позвоночники, придавая непроницаемость их глазам и царственность позам.
Им всем, например, было хорошо известно, что Екатерина приобрела
привычку и сохранила ее на всю жизнь - высоко держать голову при народе,
благодаря чему она всегда казалась выше ростом. И это искусство, в котором
она была несравненна, укоренилось по традиции и в их семье. Однако великая
бабка не почиталась за образец, и портрет ее в малой гостиной был
единственным, который терпели. Остальные лежали в подвалах, а уж изображения
всех ее любимцев и вовсе были пущены с молотка.
Сухарики похрустывали на зубах. Маленький Саша, вытянув шейку, дул что
было силы в чашку деда, но то разбрызгивал чай, то вовсе не попадал в чашку.
- Дурачок, - говорил дед, - не верти головой и не суетись... А ну-ка
еще раз. Вот так. И еще. Вот так... Ну вот, ну вот, теперь посмотрите все,
как Саша хорошо дует в дедушкину чашку. Маленький Саша был пунцов от усилий
и похвалы. Дед отхлебнул глоток и отставил чашку.
- Ну вот, - сказал он, - вот ты добился своего. Теперь я не смогу без
тебя обходиться.
Тетя Санни всплеснула руками. Саша-большой поцеловал сына в потный
лобик. Тот снова потянулся к чашке.
- Нет уж, теперь достаточно, - сказал дед. - Благодарю тебя, ты
молодец.
За окнами бушевала вьюга. От камина разливалось благотворное тепло. За
столом царили умиротворенность и добросердечие.
- Что Marie? - спросил дед. - Она, верно, измучилась. Эти головные боли
у женщины могут свести с ума. Была бы моя воля, - он засмеялся и поцеловал
томную белую руку Александры Федоровны, - я бы обязал всех женщин по утрам
обливаться холодной водой и спать на жестком.
- Какой ужас! - воскликнула бабушка. - Нет уж, вы забудьте о нас. Вы же
сами первый отвернетесь от такого чудовища с обветренной кожей.
- Marie не столько страдает от головной боли, - сказал Саша-большой, -
сколько оттого, что не может быть с нами. Она мечтает, чтобы вы, maman,
навестили ее, - и он почтительно поцеловал руку матери.
- Забавно было бы посмотреть, как maman будет влезать по утрам в ванную
с ледяной водой, - вдруг сказала тетя Санни.
Наступила минутная пауза. Бабушка слегка покраснела. Костя растерянно
посмотрел на отца.
- Санни, - сказал дед мягко, - да разве это возможно? Да разве мы дадим
maman в обиду? - И он снова с еще большим почтением, чем сын, поцеловал руку
жены.
Несмотря на бестактность младшей невестки, дед на нее не сердился. Она
была, конечно, не очень тонко воспитана, но ее молодость, чистосердечие и
изумительная красота восполняли недостатки воспитания. В ней было столько
веселого изящества и добродушной распущенности, что сердиться было просто
невозможно. Сын Костя был влюблен в нее, она обожала своего мужа, а дед умел
ценить чистоту чувств, и его большие голубые зоркие глаза с удовольствием
отмечали ее малейшее проявление во всех, а особенно в близких ему людях.
Он любил своих невесток. Он был рад, что бог послал его сыновьям
истинную любовь. Да, он сам руководил выбором и он сам одобрял невест для
своих сыновей, но именно потому, что его действиями руководило Небо, он не
ошибался в выборе и польза сочеталась с любовью. Он любил своих невесток, и
было огорчительно пить чай нынче вечером в отсутствие Marie, старшей из них.
Он отхлебывал чай, а сам представлял ее лицо, не столько красивое, сколько
прекрасное, осененное кротким и проникновенным светом громадных внимательных
глаз; он представлял ее тонкий рот со сжатыми губами, свидетельствовавший о
сдержанности, и легкую ироническую улыбку, так контрастировавшую с
выражением глаз. Он любил ее, как мог любить прекрасную женщину, избранную
его старшим сыном, хотя в этом выборе была тайная доля его участия, и он
уважал невестку и ценил каждое сказанное ею редкое слово.
- Твоя maman нездорова, - сказал дед самому младшему внуку Владимиру, -
а ты так расшалился... Ну? Ты понял, что я тебе твержу?..
- Понял, - сказал маленький Владимир и принялся щипать деда за ногу.
- Ах, какой шалун, - сказала бабушка Александра Федоровна. - Но разве
можно наказать такого красавчика? Это невозможно...
- Вы любите его? - спросил дед, обернувшись к бабушке. - За что же?
- Как же его не любить? - сказала бабушка. - Он ведь такой славный
мальчик, и он очень любит свою бедную maman, и вас, и меня...
- Вот как? - удивился дед. - А я-то думал, что он просто шалун.
- Он просто глупый, - сказал Саша-маленький.
- Я всех люблю, - сказал Владимир. - И Сашу...
"Он в таком возрасте, - подумал дед, - что его любовь пока еще стоит
многого, хотя она и коротка".
Когда наступал час чаепития, вся большая семья деда сходилась в малую
гостиную, испытывая особые чувства, которых никто из них, пожалуй, не сумел
бы объяснить и над которыми они никогда не задумывались. Положение этой
семьи в обществе было столь высоко, а потому и жизнь ее была столь непохожа
на жизнь окружающих ее людей, что каждый из членов этой семьи, сам того не
замечая, с малых лет начинал ощущать себя подвластным законам некоей высшей
идеи, рядом с которой бессильны и ничтожны все твои маленькие и робкие
пристрастия. С малых лет они принимали на плечи тяжкий груз и сурового
регламента, подчиняющего себе даже их сновидения, и фантастических ритуалов,
которыми становилось все: походка и одеяние, еда и веселье, брачная жизнь и
чтение книг, выбор друзей и выражение чувств; и даже их смерть не выходила
за рамки приличествующего их семье и сама тоже была не просто кончиной, а
трагическим торжественным ритуалом. С малых лет они становились рабами
непререкаемых установлений и невероятных условностей, с беспощадностью
вычеркивающих из их жизни все непредусмотренное, и они без сожаления
расставались с непосредственностью и слабостями, которые с удивительной
бестактностью время от времени все же навязывала им их человеческая природа.
Изредка совершая великие дела, они в большинстве случаев старались,
чтобы даже житейские мелочи выглядели великими делами, и потому их завтраки,
прогулки, молитвы приобретали высочайшее значение и требовали не меньше
усилий, чем совершение истинно великих дел. Бьют часы - им надо быть на
параде, в театре, на приеме, на прогулке, не считаясь с тем, что у них в
сердце. И горе тому, кто отважится на безумство противопоставить себя им или
попытаться усомниться в целесообразности такого существования. Лишь с пяти
до шести вечера они становились почти самими собой, насколько позволяло им
въевшееся в их кровь и души представление о высоком своем предназначении да
отсутствие посторонних глаз. И потому они с непонятным себе самим
удовольствием сходились среди тихих стен благоухающей покоем малой гостиной.
Александра Федоровна заметила устремленный на нее взгляд мужа,
исполненный участия и тепла, и постаралась незаметно улыбнуться ему в ответ.
Однако ее улыбка не укрылась от Саши-большого, и он снова (ах, maman!)
прикоснулся губами к ее руке. Но это участие во взгляде мужа было не
случайным, ибо легкая тень озабоченности даже в эти мирные часы не покидала
лица жены. Он объяснял это переутомленностью и душевной тревогой от
предчувствия неумолимо наступающей старости и старался приободрить ее. А
Александра Федоровна, улыбаясь ему, думала, что если бы он узнал истинную
причину ее печали, то ни его джентльменство, и ни его любовь к ней, и ни
правила приличий, и ничто на свете не смогло бы помешать разразиться грозе.
Дело было в том, что их дочь Мария, любимица отца, была выдана
семнадцати лет за красивого, молодого и весьма знатного человека, кутилу и
игрока, который чтобы пользоваться большей свободой, постарался привить жене
более легкий взгляд на нравственность. И вот она, потеряв точку опоры,
сошлась с графом Григорием Строгановым, человеком, правда, серьезным и
достойным, но, с точки зрения ее семьи, допустив тем самым мезальянс,
влюбилась в него, и вместо легких, ни к чему взаимно не обязывающих
отношений началась трудная, полная опасностей жизнь. А эта жизнь ежеминутно
могла стать достоянием жадного до новостей общества, что грозило дойти
наконец до самого отца, который имел достаточно высокое представление о
своем положении, чтобы в гневе ни перед чем не остановиться.
Дед кивнул на портрет Екатерины и сказал неизвестно к чему:
- Между прочим, когда чистили фуляр, которым она обертывала голову на
сон грядущий, то видели, как из него сыпались искры.
Кстати, думала Александра Федоровна, Екатерина-то уж была в том
известном смысле весьма одарена, но это ведь вызывало тогда, да и в нынешние
времена вызывает более восхищение, нежели неприязнь или хотя бы недоумение.
А бедная Мария ждет грозы, и ей не на что надеяться.
- Искры сыпались не только из ее фуляра, - сказала тетя Санни как ни в
чем не бывало, - но даже из ее простыней...
- Возможно, - сухо согласился дед и отпил глоток.
Очаровательной и несравненной невестке следовало бы поостеречься и не
растравлять семейных ран с милой и оскорбительной непосредственностью
ребенка, но она была пришлой, и посвящение в их общую беду могло совершиться
не сразу.
Конечно, в этой семье, состоящей из живых и здоровых людей, не
пренебрегали сердечными страстями и не отказывались от любовных утех, и не
отвергали любой возможности получить наслаждение, и сами с безупречностью
бывалых мастеров вязали хитрые узлы, предоставляя потомкам их распутывать, а
сами любовались собственным умением и плакали от собственных несовершенств.
Но благопристойность, которую они при этом сохраняли, и легкая изысканная
тайна, которою они скрывали свои вожделения, - все это было тоже их
неизменным ритуалом, и его не смел нарушать никто. И потому, воздавая
должное государственным заслугам Екатерины, они не могли без смятения и
ужаса вспоминать об эротической буре, явной и почти узаконенной,
бесчинствовавшей над Россией и их домом в течение тридцати лет в нарушение
этого ритуала. И потому все они, а особенно дед, где только возможно, с
ожесточением стирали порочные следы любвеобильной, бесстыдной, едва навеки
их не опозорившей великой императрицы.
Но не только положение Марии мучило Александру Федоровну, разливающую
по чашкам не слишком крепкий и не слишком горячий чай. Несколько дней назад
старуха Волконская, бывшая фрейлина покойной императрицы, доживавшая свой
век в прежних своих апартаментах, просила ее за князя Мятлева, всем хорошо
известного своей наглостью и многими скандальными выходками. Она просила
Александру Федоровну повлиять на мужа и смягчить его, и Александра
Федоровна, преисполненная добрых намерений, не смогла, как всегда, отказать
старухе, но, пообещав, поняла, что взялась за невыполнимое.
Невыполнимым это было потому, что хотя муж и обожал ее и она это
ежеминутно ощущала, ибо любая ее прихоть исполнялась им мгновенно с
расточительной щедростью любви и волшебства, однако это касалось лишь того
фантастического карнавала, в котором она жила, и не должно было выходить за
его рамки, а кроме того, все, в чем можно было бы усмотреть малейший намек
на ошибочность его мнений, ожесточало и отдаляло его. И тогда он говорил в
каком-то отчуждении: "Вы же знаете, что это не в моих правилах. Вы судите об
этом под воздействием вашего доброго слабого женского сердца, я же
руководствуюсь государственными интересами, и разве все вокруг не есть
доказательство моей правоты?" И она, любившая мир и благополучие в своей
большой семье, молча сожалела о легкомысленном своем обещании.
Но даже если бы все было не так, и он, распространяя свое обожание на
все, что находилось и за доступными ей пределами, снизошел бы к ее просьбе,
то и тогда она не смогла бы просить за этого князя, потому что видела его не
однажды и не могла одобрять его поведение, и просто он был ей неприятен -
сухощавый, несколько сутулый, в очках, со взглядом не то чтобы дерзким, но
недружелюбным, со странной манерой ускользать, растворяться, не дожидаться
конца, примащиваться где-то сбоку, выискивать грязь и не отвечать за свои
поступки.
"Какое большое пространство, - думала в этот момент тетя Санни, - все
эти Петербург, Москва... Гатчина... и этот... Ревель, и эта Сибирь, и он все
знает и все видит", - и посмотрела на свекра. Ей нравилось, что он к ней
снисходителен, потому что с недавнего дня своего замужества видела пока
только его снисходительность.
- Кстати, - сказал Саша-большой, - что это за история с французским
врачом, о котором все говорят? Он что, действительно питался человеческим
мясом? В этом есть что-то чудовищное...
- Эти ученые - сумасброды, - засмеялся Костя. - Он отправился в Америку
к диким племенам, жил среди них и старался следовать их образу жизни...
Когда они поедали своих врагов, француз заставил себя присоединиться к
пирующим, но, кажется, отравился...
- Зачем ему понадобился этот ужас? - спросила Александра Федоровна,
переглянувшись с мужем.
- Это действительно сумасброд, - сказал дед мрачно. - Его бы следовало
посадить на цепь. Я не возражаю против научных экспериментов, без них
невозможно, но тут уж просто какое-то безумие. Ведь есть же какие-то границы
дозволенного. Эти французы вечно что-нибудь выкидывают и возбуждают
общество. Правительство не должно быть безучастным ко всяким нелепым
фантазиям. Какая мерзость...
- Неужели есть такие дикари, - снова ужаснулась Александра Федоровна, -
которые способны... ну, которые могут...
- Сколько угодно, - сказал Костя.
- Это позволяет нам не забывать о наших совершенствах, - засмеялась
тетя Санни.
- Мы совершенны ровно настолько, насколько это угодно богу, - сказал
дед недружелюбно, - и, чтобы в этом убедиться, вовсе не следует уподобляться
дикарям. Ты говоришь, француз отравился? - спросил он у Кости. - Ну, вот
видите...
- Представляю, как он сожалел о своем поступке, - сказала тетя Санни. -
Даже не верится...
- Хватит об этом, - сказал дед, и все замолчали.

Стенные часы привычно и глухо пробили половину шестого, и встрепанная
пожилая деревянная кукушка попыталась, выскочив из перламутрового домика,
пропеть "Коль славен", но поперхнулась, захлопнула желтый клюв и удалилась в
свои апартаменты. Все засмеялись над ее выходкой, которую она
демонстрировала ежевечерне. Видимо, когда-то что-то там такое разладилось в
сложном механизме, и однажды даже собирались приказать исправить, да дед
раздумал: дети, а потом и внуки очень радовались всякий раз, когда возникала
эта встрепанная чудачка с фальшивым голосом и странными манерами. Потом к
ней привыкли, как к дальней родственнице, поселившейся в их доме, у которой
множество причуд, но которая добра и необходима, и называли ее мадам Куку.
- У покойной Екатерины в чертах лица было что-то мужское, - сказала
Александра Федоровна, махнув на кукушку рукой. - Вы не находите? Наверное,
потому она так сильно румянилась и так высоко взбивала волосы.
- У нее было трудное положение, - сказал Константин. - Она была
женщиной и самодержицей. И это надо было совмещать. Правда, papa?
- Пожалуй, - согласился отец, - но женщины, сдается мне, в ней было
все-таки меньше. Она была одинока и скрашивала свое одиночество несколько
своеобразно...
- Какая прелесть, - засмеялась тетя Санни, и ее племянники, устав от
возни, захохотали следом.
- Вот именно, - отчеканил дед. - Я не оговорился, вы что думаете?.. Вот
истинная женщина, - сказал он, целуя руку жене, - она ваша мать и бабушка, и
все вы растете под ее распростертыми крыльями, и она моя супруга, и моя
жизнь зависит от нее стократно, она добра, она всех нас объединяет, и она
ангел... Разве вы в этом не убедились?
- Papa, - сказал Саша-большой, - я восхищаюсь вами, и ваша любовь к
maman - самый достойный образец любви.
Дед не лукавил, произнося свои высокопарности. Он любил Александру
Федоровну и питал к ней, к этому хрупкому, легкомысленному и изящному
созданию, страстное и непререкаемое обожание натуры сильной к существу
слабому. Он с фанатической настойчивостью создавал ее культ, который начинал
приобретать грандиозные размеры и без которого уже не могли обходиться ни он
сам, ни вся его семья и ни многие, многие, населяющие те обширные
пространства, о которых с таким восхищением думала тетя Санни.
Но, обожая жену, превращая ее жизнь в грандиозный фестиваль богатства,
роскоши, изысканности и безоблачности, он позволял себе все-таки видеть
других женщин, и отмечать их своим вниманием, и тянуться к ним; и в то же
время, почитая их как идею, воздавая им должное с внешним рыцарским
великолепием, он никогда не обольщался на их счет.
Их было немало в его жизни, и он умел запоминать и был зорок, и поэтому
ничто в их поведении не могло укрыться от него. Он обогащал свой опыт за их
счет легко и стремительно, не оскверняя семейных святынь. Он хорошо знал,
какие многослойные прожекты зреют за их очаровательным простодушием, какая
неукротимая жажда владеть распирает их робкие души и обременяет их
изысканные плечики, какой наглый расчет таится в прекрасных глазах,
переполненных слезами слабости и благоговения, и какие неправдоподобные
жертвы приносят они себялюбию - этому сумасбродному божеству своей природы.
Он знал и об исключительном коварстве, на которое они способны, и, конечно,
неспроста писал своему брату Константину в Варшаву в давно минувшие времена
польского мятежа о том, как следует опасаться прекрасных полячек, которые, с
врожденной изощренностью обольщая русских офицеров, дезорганизуют армию. Он
всегда поражался отсутствию в них чувства меры, но то, что оскорбляло его в
других, восхищало в представительницах собственной семьи, ибо семья, она
тоже была для него ритуалом среди множества прочих ритуалов, на которых он
был вскормлен.
То была семья, а те, иные, вызывали в нем легкое пренебрежение, когда
он с ними сталкивался, и почти забывались, когда отсутствовали.
Теперь он лишь изредка позволял себе снисходить к ним, наблюдая, как
они тотчас вспыхивают и теряют рассудок, наподобие баронессы Фредерикс, этой
гордой и недоступной Анеты, которая опустилась до того, как поговаривали,
что открыто посещала князя Мятлева в его доме, и как она позабыла о своем
князе, заметив манящие сигналы деда, и как заторопилась к нему, теряя свое
обаяние, словно перышки.
Он забавлялся.
В давние времена случались истории попрелестней, и о некоторых из них
он любил рассказывать в тесном кругу, не боясь изображать себя в невыгодном
свете, ибо далекое прошлое, как он полагал, уже прощено, а его, деда, идеи и
правила незыблемы.
И за нынешним чаем ему вдруг вспомнился нелепый случай, происшедший с
ним лет около двадцати назад, и ему захотелось поделиться, и он сказал
сидящим вокруг него:
- Однажды со мной произошла прелестная история лет двадцать тому назад,
maman о ней знает, она смешна и поучительна, и я хочу вам ее рассказать...
Это о той музыкантше, - сказал он Александре Федоровне, - вы помните,
конечно, - и поцеловал ей руку.
Однажды, в том далеком январе, прогуливаясь, как обычно, по набережной
(а вставал он на рассвете, занимался делами, кушал чай, около восьми утра
принимал первые доклады и ровно в девять выходил на прогулку), на мостике у
Зимней канавки он заметил идущую ему навстречу молодую девушку, скромную, но
очень мило одетую, с большой нотной папкой в руках.
Он пристально взглянул на нее, отметив про себя ее достоинства, и
прошел мимо, и, верно, позабыл бы о ней, ежели бы на следующее утро снова
они не повстречались на том же месте.
Его это заинтересовало, тем более что молодая особа была
прехорошенькая, но держалась чрезвычайно скромно. Она, видимо, тоже обратила
внимание на молодого красивого офицера-измаиловца и поэтому, когда на третий
или четвертый день он приветливо ей улыбнулся, ответила ему не менее
приветливой улыбкой. Затем обмен дружескими поклонами, а затем и более или
менее откровенные разговоры. Так продолжалось около месяца. Его крайне
забавляло, что она не догадывалась вовсе, с кем имеет дело, и держала себя с
ним на равных.
Избегая говорить о себе, он узнал всю несложную биографию незнакомки.
Оказалось, что она дочь бывшего учителя немецкого языка, оставившего свои
занятия вследствие полной глухоты, что она дает уроки музыки, что мать ее
занимается хозяйством, и почти все делает сама, так как они могут держать
только одну прислугу. Наконец, он узнал, что живут они на Гороховой, в доме
бывшего провиантмейстера, и занимают небольшую квартирку в четыре комнаты.
От откровенных разговоров о житье-бытье собеседники перешли к более
интимным темам, и он осторожно навел речь на желание свое ближе
познакомиться с молодой учительницей.
Отказа не последовало. Девушка легко согласилась, чтобы новый знакомый
посетил ее и познакомился с ее отцом и матерью, которые, по его словам,
будут очень польщены этим знакомством.
Назначен был день и час первого визита, и в этот день по окончании
обеда он объявил дома, что пойдет пройтись по улице...
И вот, подняв воротник шинели, торопливо шагал он по темным уже улицам,
с легким нетерпением ожидая близкого свидания. На углу Гороховой он, как
бывалый ловелас, оглянулся с осторожностью во все стороны и направился к
указанному ему дому. У ворот он осведомился у дворника, туда ли попал, и,
пройдя двор, стал подниматься по довольно узкой деревянной лестнице. Против
всякого ожидания, лестница оказалась освещенной. Правда, все освещение
ограничивалось тусклым фонарем со вставленным в него оплывшим огарком, но
для Гороховой улицы того времени и это было роскошью.
Осторожно поднимаясь по грязным и скользким ступеням, он еще издали
услышал звуки фортепьян и ощутил какой-то странный запах - смесь подгорелого
масла и дешевого одеколона. В довершение ко всем странностям перед нужной
ему дверью горел такой же фонарь. Удивление его все возрастало. Но что же
делать? Не уходить же обратно, как самому простому из смертных... Он опустил
воротник шинели и смело дернул за железную ручку звонка, болтавшуюся поверх
совершенно ободранной клеенки. Дверь распахнулась, стремительное облако
дурмана нахлынуло на него, и он увидел медно-красную рожу служанки.
- Кого вам? - неприветливо спросила она. Он назвал фамилию хозяина.
- Дома нету! Вдругорядь приходите... - И она попыталась захлопнуть
дверь, но он помешал ей.
- А барышня?..
- Сказано вам, никого... Экие неотвязные, прости господи!
- Но как же?.. Мне сказали... меня ждут... На ней был ситцевый сарафан
и сальный подоткнутый фартук. Вонь от лука становилась невыносимой.
- Ждут, да не вас! - крикнула она. - Нынче нам не до простых гостей...
- Так, стало быть, господа дома? - спросил он, озадаченный.
- Дома, дома, - сказала она страшным шепотом, - только пускать никого
не приказано... Самого ампиратора ждут в гости!..
- Кого?
- Ампиратора... - Так что вы по своему офицерскому-то чину ступайте
подобру-поздорову, покуда вас честью просят... Поняли?
- Понял, - сказал он послушно, - только ты мне скажи, ради бога, кто
это вам сказал, что сам император должен пожаловать?
- Барышня наша сказала... У нас как есть все приготовлено: и закуска, и
ужин... и фрухты куплены!
- И всем этим твоя барышня распорядилась?
- А как жа... Сами-с...
- Ну, так скажи своей барышне, что она дура! - проговорил он в сердцах
и, подняв воротник, заторопился прочь.
Кухарка выкрикивала вслед какие-то непристойности, фортепьяна звучали
насмешливо, а он уже выскакивал со двора...
- И вы ее не проучили? - смеясь, поразился Костя.
- Господи, - сказал отец, довольный произведенным эффектом, - простая
грязная баба... Да в этом же и вся пикантность.
- О, пожалуйста, - попросила тетя Санни, - расскажите что-нибудь еще о
своих ухаживаниях.
- Санни, - сказала шокированная Александра Федоровна, - не хотите ли
еще чаю?
Дед посмотрел на часы. Большая стрелка приближалась к шести.
Скоро-скоро появится взбалмошная мадам Куку, чтобы прохрипеть свое последнее
"прости".
- О, пожалуйста, - повторила Санни, но тут же смолкла, ибо лицо свекра
уже не выражало желания потешать их историями из собственной жизни. Оно
стало строже, и едва заметная складка на лбу потемнела и словно углубилась.
Глаза глядели мимо них, куда-то туда, за окна, за которыми январская метель
выделывала черт знает что. Он был уже не с ними, и потому все, даже внуки,
заметно напряглись, замолчали, будто приготовились навсегда распрощаться с
этой уютной и привычной гостиной.
- Ты не забыл, что я буду ждать тебя ровно в половине седьмого? -
спросил отец у старшего сына, и Саша-большой почтительно склонил голову.
Затем под причитания облезлой мадам Куку он вновь приложился к руке
жены, коротко кивнул всем остальным и первым покинул гостиную.
Он шел по коридору, высоко подняв голову, правая рука за бортом
сюртука, левая за спиной, весь - долг и величие, и рослые гвардейцы с
горящими взорами замирали на своих постах.

24

Иногда болезнь вовсе покидала Александрину, и тогда старый немощный
хищник с пожелтевшими зубами, забытый Мятлевым, но еще живой, начинал
исторгать такие восхитительные юные мелодии под ее маленькими пальцами, так
мягко содрогался при каждом ее прикосновении, так сладко постанывал от
переизбытка удовольствия и неги, что все, до кого долетали эти звуки, тотчас
начинали ощущать себя и сильнее, и богаче, и счастливее. Тогда возникали
всякие сакраментальные мысли о вечности и бессмертии, и о благоприятном
расположении светил, и о справедливой цене за жизнь, и о благополучном
завершении страданий.
В такие дни Мятлева оставляли дурные предчувствия, Афанасий наряжался в
свой дурацкий цилиндр и цеременно раскланивался со всеми на каждом шагу,
будучи уверен, что доставляет этим огромное удовольствие присутствующим, и
еще безумнее устремлялся за увертливой тепленькой Аглаей, сохраняя при этом
каменное спокойствие на круглом лице. Фрейлина Елизавета Васильевна,
расточая надуманные ласки, говорила брату с надеждой: "Вы устали, мой милый
брат, вы устали... Только подумать, какое бремя вы взвалили себе на плечи!..
Какую боль вы должны испытывать, сгорая в этих великодушных заботах!" И
доктор Шванебах, сидя напротив Александрины, не спускал своих голубых
саксонских глаз с ее вдохновенного, прекрасного лица, с профессиональной
зоркостью изучая и запоминая ее черты и вздрагивая при каждой ее улыбке,
отпущенной ему.
Но кратковременная фантастическая эта пора сменялась новыми приступами,
и болезненный жар усиливался. Александрину бил озноб, ее худенькое тело
тонуло в одеялах и грелках, и княжна говорила брату, пожимая плечами:
"Отчего бы вам не отправиться с Alexandrine в Карлсбад? Ну что же теперь
делать, если это будет не так воспринято? Теперь, когда на вас махнули
рукой... Теперь, когда вы уже погрязли во всем этом..." И Александрина из
своих подушек, грелок и одеял, не сводя с фрейлины глаз, бормотала сквозь
кашель что-то насмешливое о дегте и о насилии... Мятлев погружался в страх и
неопределенность, выслушивая наставления сестры и наблюдая, как доктор
Шванебах, распространяя парфюмерные запахи, склоняется над Александриной,
прижимается щекой к ее груди, раздувая крупные ноздри и замирая.
И тогда же, особенно по ночам, перед тоскливым взором больной
проплывали видения прошлых лет, и белый распоясавшийся призрак сновал по
комнате с наглостью летучей мыши, и горничные с синяками у глаз от бессонных
ночей отгоняли его прочь и взбивали подушки, и носились по дому, с ловкостью
ускользая от цепких лап невозмутимого камердинера. И снова приезжал доктор
Шванебах, всегда свежий и напряженный, и вновь припадал к ее груди, и
опытная его ладонь медленно скользила по ее влажному лицу от лба и до
подбородка.
Так было и в эту ночь, как вдруг она оттолкнула доктора и села в
постели, свесив босые ноги. "Да что вы в меня вцепились, господибожемой!.. -
и зарыдала, и ее тугой худенький кулачок ударил по колену. - Не хватайте
меня за руку!.. Вы не смеете... не смеете!.. Я не позволю!.. - и зарыдала
сильнее. - Вы не смеете... не смеете. И вы... И ты! - крикнула она Мятлеву.
- Какие странные, господибожемой... они даже не спрашивают меня... Не
смеете!.. Они даже не спрашивают меня, господибожемой!.. Да, я благодарна
вам, благодарна! Я благодарю вас, слышите?.. Благодарна... Я задыхаюсь от
благодарности... преисполнена, господибожемой... - рыдания душили ее. -
...подкарауливать, хватать за руку!.. Да они еще и до дегтя додумаются...
Это им ничего не стоит... Да как вы смеете!.. Да откуда у вас это право...
благодетельствовать... и даже не спрашивать, господибожемой... мой... мой...
мой..."
"Да в чем же моя вина? - подумал Мятлев с тоской. - Бедная моя
Александрина".
И смотрел, как доктор Шванебах, подобный доброму сказочному псу,
припадает к ней, избегая ее кулачка, как прижимается губами к ее уху,
торопливо нашептывая ей что-то, как, раздувая ноздри, тычется мордой в ее
плечи, шею, грудь и усыпляет, обнадеживает, голубоглазый саксонец, враль,
торопыга...
Потом она уснула. К утру жар спал. Она виновато улыбнулась Мятлеву, и
поцеловала его шероховатыми губами, и помахала ему худенькой ручкой, так как
ему пора было отправляться.
Он был приглашен к бывшему своему полковому командиру по случаю именин
его дочери и попал в окружение однополчан, о которых уже почти перестал
вспоминать. Позванивающие, посверкивающие, благовоспитанные, породистые,
словоохотливые, они встретили Мятлева с искренней радостью и объятиями, и
разговоры потекли рекой. Однако их голоса погромыхивали где-то там, в
отдалении, и бесполезные вопросы повисали в воздухе недвижимы, теряя смысл.
Вскоре им, видимо, надоела его потусторонность и виноватая улыбка на
неподвижном вытянутом лице, и его глухой, не праздничный, хоть и изысканный
английский сюртук, и тут они, словно прозрев, вспомнили, что он отрезанный
ломоть, да еще окруженный нехитрой тайной, шитой белыми нитками, предмет
неудовольствия и пересудов, тот самый, от которого сбежала Анета Фредерикс
(многозначительное перемигивание: по какой причине женщина убегает от
мужчины?), а он в припадке отчаяния покорил сердце некоей тра... та... та...
которая ему теперь тру... ту... ту... отчего он (сокрушенные вздохи и
покачивание головами)... И тайна его уже не была им интересна, поскольку ее
достоинства были ничтожны рядом с их тайнами и их развлечениями. Ему
оставалось только пить с ними да подмигивать, стараясь, чтобы они скорее о
нем позабыли. А когда они снова оборотились друг к другу, как живые к живым,
он незаметно исчез.
Он медленно возвращался домой в открытой удобной своей коляске.
По-летнему вымерший Петербург казался захолустным. Наверное, под
воздействием выпитого Мятлеву захотелось зимы, пара, людских толп, инея...
Где ты, зимняя вечерняя синева, пробиваемая золотыми неверными пятнами
фонарей? Бледная душная пыль завивалась змейками под колесами экипажа и
оседала на лице и плечах. Ни одного знакомого... Ни звука знакомого голоса.
Ни слова участия... Однако и этот Петербург еще не умер. Его сонное
увядающее тело еще, оказывается, дышало и вздрагивало, стоило только получше
приглядеться, и трезвый фон Мюфлинг в голубом мундире стоял, навалясь на
парапет, узнал Мятлева и низко поклонился. И у входа в трактир Савелия
Егорова стоял сам хозяин со всей своей семьей, неодобрительно провожая
взглядом коляску князя. И господин Катакази в цивильном костюме прогуливался
у книжной лавки, делая вид, что с Мятлевым незнаком. И еще один господин в
голубом сюртуке и полосатых панталонах, с наглыми рыжими усиками, прошел,
незаметно поклонившись Катакази (ах, уж это пристрастие к голубому!), и
другой в голубом же сошел на мостовую, ища извозчика... Но это был опять фон
Мюфлинг! Как ему удалось опередить Мятлева и очутиться на Английской
набережной? За спиной послышались частые шаги бегущего человека. Мятлев
обернулся и увидел, что Катакази преследует его, утирая пот и ежеминутно
спотыкаясь о булыжники. Коляска понеслась быстрее, Катакази стал отставать.
Мятлев показал ему язык и отвернулся, но подумал, что поступил гадко. Лошадь
пошла галопом. "Не надо!" - крикнул Мятлев, хватаясь за сердце, но кучер,
как ни старался, ничего не мог поделать. Петербург давно остался позади,
солнце село, а сумасшедшая лошадь, разбрызгивая клочья пены, летела и летела
и тащила за собой непрочный, легкомысленный экипаж. Дело принимало дурной
оборот. Мятлев решил было выброситься на ходу, но тут, откуда ни возьмись,
появился фон Мюфлинг и одной рукой остановил лошадь. Наступила тишина.
"Железная рука, - похвастался жандарм, - скажите спасибо, - и потрепал
лошадь по морде. - А тебе не стыдно, бедняжка!" - "Благодарю вас, - сказал
Мятлев, - вечно вы меня выручаете... Хотелось бы узнать, где мы?" Фон
Мюфлинг взобрался на козлы и оттуда, ерничая, сказал голосом кучера: "Домой
приехали-с..."
Мятлев открыл глаза. Действительно, коляска стояла у дома.
Афанасий с перекошенным лицом бежал навстречу. Дурацкий шарф сползал с
его шеи. Руки выделывали черт знает что. Князь замер.
- Что случилось?! - крикнул он тоненьким голосом.
- Ваше сиятельство, ваше сиятельство, - захлебываясь и трясясь,
проплакал камердинер, - мадмазель Александрина, если позволите... ваше
сиятельство...
- Доктора! - приказал Мятлев и побежал к Александрине.
Тонкий тоскливый вой обрушился на него, окружил, заполнил уши, то
прибывал, то убавлялся, свисал с потолков, исходил от стен, поднимался с
пола, подобный туману, клубился, доходил до визга, затухал, едва доносился,
вновь усиливался, гремел, разрывал грудь, жаловался, проклинал, молил. Две
горничные, Стеша и Аглая, семенили вслед за Мятлевым, не утирая слез. Дверь
в комнату была распахнута, одеяло на постели было откинуто, постель была
пуста.
- Молчать! - заорал Мятлев, и вой прекратился. Молчать... Где
Александрина?.. Перестаньте всхлипывать... Где Александрина?..
Он кинулся в библиотеку, горничные, лакей и Афанасий последовали за
ним. Библиотека была пуста. Тихие всхлипывания снова начинали переходить в
вой.
- Молчать!
- Ваше сиятельство, - выдавил Афанасий, - надо бы, если позволите, на
речку бежать... Надо бы, ваше сиятельство... На речку... На Невку... надо
бы, ваше сиятельство... На Невку... - и так он повторял, пока все они,
предводительствуемые безумным князем, пересекали парк по прямой линии,
вытаптывая траву, сминая кусты роз, тараща глаза, с бледными лицами,
исхлестанные ветками, опутанные паутиной, задыхающиеся. - На Невку, если
позволите... на речку, ваше сиятельство... они, как уходили, так и
сказали... Им больше некуда, если позволите, они сказали, ваше
сиятельство... на Невку... на Невку... на Невку...
"Не может быть, - подумал Мятлев, - этого не может быть! Это было бы
несправедливо..."
На берегy реки уже собралась толпа, окружив неподвижно лежащее женское
тело. Обе горничные разом запричитали, но Мятлев прикрикнул на них.
"Господибожемой, - подумал князь с ужасом, - господибожемой!"
Вдруг Афанасий коснулся его руки.
- Ваше сиятельство, да это ж чужая!
Мятлев вгляделся и не поверил: перед ним, раскинув по траве бессильные
руки, лежала утопленница в мокром крестьянском платье, с лицом скуластым и
спокойным, будто спала.
Чужая, чужая, совсем чужая, не ведомая никому из собравшихся и никому
из живущих поблизости, и вдали, и в других городах, и в другом мире,
погрузившая свое ненужное чужое тело в мутные быстрые воды по чьему-то там
велению или прихоти, чтобы лежать потом на прибрежной траве со спокойным
лицом среди живых, не чувствующих себя чужими.
"Не может быть, - облегченно подумал Мятлев, возвращаясь через парк, -
не может быть... Это было бы несправедливо".
- Ваше сиятельство, - проговорил Афанасий, продолжая всхлипывать, - так
ведь мадмазель Александрина ушли, ушли, совсем ушли, из дому ушли... Они
быстро так по лестнице побежали... и побежали, побежали... Ваше сиятельство,
они через парк побежали... вот по этому самому пути, если позволите...
- Да что ты мелешь! - обозлился князь, но прибавил шагу.
- Они все про себя говорили, куда им идти... Ну куда им идти?.. И
побежали через парк... А там река, ваше сиятельство.
Мятлев заторопился сильней. Афанасий семенил рядом, заглядывая ему в
лицо. Завидев дом, они снова побежали, и лестница затарахтела, зашлепала под
их ногами. Маленький их отряд ворвался на третий этаж, но Александрины не
было.
- Может, она в город поехала, черт? - спросил Мятлев без надежды.
- Да нет же, ваше сиятельство, они прямо через парк побежали... а там
речка... Они плакали очень, жаловались, если позволите, а после побежали...
- Да ты же видел, болван, кого из реки достали!
- Видел, видел, ваше сиятельство... чужую даму, из простых, если
позволите... Но мадмазель Александрина тоже к речке побежала... Прямо через
парк...
Никто не заметил, как вошел доктор Шванебах, но насмешливый дух
туалетной воды выдал его присутствие, и Мятлев велел Афанасию вновь
повторить свой горестный рассказ.
Доктор слушал весьма сосредоточенно, слегка склонив голову и
полуприкрыв свои голубые саксонские глаза.
- А что, - спросил он, не теряя мужества, - ты что, видел, как она
добежала до реки? До самой реки?.. Или ты видел, как она побежала через
парк?.. Это ведь разные вещи, - улыбнулся он сдержанно.
- Господин Шванебах, - взволнованно произнес Мятлев, - время не ждет.
Мы теряем драгоценные минуты. Горничные начали всхлипывать снова.
- Если она просто шла через парк, - самоуверенно продолжал доктор, - то
это еще не дает нам оснований подозревать ее в трагических намерениях, - при
этом он внимательно вглядывался в окно, словно там вот-вот должна была
показаться Александрина, - если даже, предположим, ты (он сказал это
Афанасию) видел, что она была на берегу, то это тоже еще ничего не значит,
ибо, устав от болезни, могла захотеть просто прогуляться. Я полагаю...
- А слезы? А ее слова?.. А бегство?.. - мрачно спросил Мятлев.
Доктор пожал плечами.
- Они совсем ушли, ваше сиятельство, - заторопился Афанасий, - плакали
и так и сказали, если позволите, что им больше некуда... на Невку
торопились... Я говорил, если позволите, куда же вы? Зачем такое, мадмазель?
А они: да оставь меня, господибожемой!..
- Вот видите! - закричал Мятлев. - И ты, болван, не мог схватить ее за
руку, удержать?! Вот видите, господин Шванебах, как это было? Теперь-то вы
видите?
И вот уже с доктором они снова устремились к реке по горячим следам,
проложенным бедной молодой страдалицей, но берег был тих, река мутна и
пустынна, и их нелепые фигуры казались дикими изваяниями среди ранних
сумерек...
Затем, продолжая умопомрачительную борьбу с темными силами природы,
Мятлев и доктор Шванебах уселись в коляску и, отворотившись друг от друга,
носились по городу, по всем полицейским частям, покуда наконец судьба не
сжалилась над ними. (Но какая это была опять жестокая жалость!) Вдруг
выяснилось, что в анатомический театр Мариинского госпиталя несколько часов
назад свезли молодую утопленницу, тело которой было извлечено, "да, да, из
Невки... Молодая особа благородного вида... да, да, длинные светлые
волосы... да, стройна и весьма...".
Уже окончательно расшатанная и пропыленная коляска полетела к
Мариинскому госпиталю, где пожилой оператор повел обоих мужчин к леднику.
Трудно описать состояние, в каком князь Мятлев переступил порог этого
мрачного логова. Он вошел, сделал шаг и остановился в полной прострации. Он
пытался разглядеть, что лежит на деревянном топчане в углу помещения, но не
мог разомкнуть век. Вдруг он услышал, как доктор Шванебах произнес с
облегчением: "Я так и знал, так и знал. Это не могла быть Александрина".
Мятлев чуть не зарыдал и сквозь пелену набежавших слез увидел на деревянном
топчане полуприкрытое рогожей тело давешней утопленницы.
- Ну вот, - сказал доктор Шванебах, когда они уселись в коляску, - вам
бы следовало мне поверить. Психическое состояние Александрины было еще не
настолько плохо, чтобы она могла решиться... Молодой организм, знаете ли...
- и уставился на князя.
- Да, конечно, - сказал Мятлев, уязвленный спокойствием саксонца. - Но
что же с ней стряслось?
- Гадать - не моя профессия, - проговорил доктор, - Тут я бессилен. Но
полагаю, что худшее позади... - И он с достоинством улыбнулся. - Вам бы,
однако, не следовало медлить тогда, в те дни, когда у вас все было еще
хорошо... Да-с, вот так... А теперь что ж.
- Но Александрина... - всхлипнул Мятлев, - она побежала к реке... она
побежала к Невке... через парк... она плакала...
- Еще бы, - ответил господин Шванебах с профессиональным спокойствием,
- я этого и не отрицаю. А может быть, ее тело зацепилось за что-нибудь под
водой... Но мы бессильны, ваше сиятельство...

25

Прошло несколько месяцев. Началась зима. Реки остановились.
Мой князь после всего происшедшего искал забвения где только мог:
пустился было во все тяжкие по старой памяти, прибившись к прежним своим
соратникам по шалостям и шалопайству, но вскоре отошел от них, ибо нельзя
человеку дважды вступать в один поток, хотя он все же успел добавить к
горестному своему послужному списку не одну нашумевшую историю, не раз
возмутив и огорчив окружающих и даже самого государя. Затем, не найдя в том
забвения, отправился в свою Михайловку, где увидел хаос и запустение,
устроил нагоняй ленивому управляющему, хотя сам нагоняй был также ленив и
беспомощен, побродил в одиночестве по заснеженным лесам, поскучал в обществе
одичавших и несносных соседей, вдруг пристрастился к писанию различных
историй, иногда из собственной жизни, но чаще придуманных, достиг в этом
даже некоторых успехов, внезапно почувствовал себя лучше, спокойнее и
воротился в Петербург.
Тут снова с чудовищной изысканностью встретил его круглолицый Афанасий,
напяливший по случаю приезда князя поношенный цилиндр, и несколько притихшая
рыжеволосая Аглая испуганно улыбнулась ему, оправляя все то же пурпурное
платье. И снова знакомые вещи и стены подступили к глазам, напоминая не
только о былых обидах, но и о минувших празднествах. Все уравновесилось,
улеглось, утихло. Однако это, очевидно, лишь казалось, ибо если мы не
осознаем кратковременности своего земного пребывания, то наша природа сама,
на свой страх и риск, вынуждена руководить нами, заставляя нас все-таки
совершить то самое, что определено нам свыше. И вот будто все улеглось,
уравновесилось, утихло, а на самом деле ничто не улеглось и ничто не
уравновесилось, а лишь усовершенствовалось, чтобы кружить и мучить, и
испытывать нас снова.
И потому, преодолев отвращение к длительным поездкам, в отчаянии
ринулся он в паспортную экспедицию выхлопотать себе разрешение на
заграничную поездку, придумав укатить в Англию, а оттуда в Новый свет, где
иные берега, иные нравы, менее губительные, чем среди этих болот, но ему
опять не повезло, ибо его решение совпало уже со вторичным отказом
проклятого господина Головина вернуться в Россию, и потому резолюция,
начертанная на его прошении, была холодна и недвусмысленна.
Наконец он вспомнил о моей благословенной теплой стране, голубоватой с
рассветом и розовой на закате, и образ Марии Амилахвари встрепенулся в его
сознании как исцеление от скорбей, но силы уже оставили его, и он махнул
рукой, позволяя провидению поступать как ему заблагорассудится.
Без внутреннего содрогания, с легкой грустью прошелся Мятлев по
комнатам второго этажа, успевшим покрыться пылью и растерявшим ароматы
свежих кож, и дерева, и красок. Это были отличные комнаты, еще недавно
сооружаемые с любовью для жизни, но которые теперь напоминали всего лишь
добротно сработанные живописные полотна, где тщательно выписана и продумана
каждая мелочь, но в которых невозможно поселиться.
Грустью пустыни веяло от этого холодного жилья, не будя воспоминаний,
ибо нога Александрины не ступала по этим прекрасным и обновленным полам и
руки ее не касались столь же прекрасных молчаливых предметов.
Побродив по комнатам и не найдя в них отклика своим чувствам, Мятлев
велел заколотить и эти двери, чтобы не возвращаться в прошлое.
Снова все тот же persiflage.*

* подшучивание.фр.

Однако прошлое, как бы оно ни отдалялось, живет ведь в нас, ибо оно и
есть наш злополучный опыт, который и придает нам сознание нашего
исключительного значения и ощущение нашего удивительного ничтожества и
делает нас людьми. И это прошлое обожает иногда являться к нам в различных
обличиях, чтобы напомнить о себе легким прикосновением и помешать нам
окончательно свихнуться от нынешних удач и от нынешних страданий.
Да, так вот, стоило лишь Мятлеву воротиться в Петербург по первому
снежку к своим пенатам, стоило лишь избавиться от страшных воспоминаний,
заколотить лишние двери, взять в руки остывшую было книгу с описанием чужих
трагедий и чужих страстей, как Афанасий доложил, что госпожа Шванебах
умоляет принять ее по неотложному делу.
Ничего не подозревая, он велел Афанасию впустить к себе супругу
странного эскулапа, приготовившись к лицезрению толстой самоуверенной немки,
и был поражен, увидев перед собой еще довольно молодую, изысканно, с тонким
вкусом одетую женщину, такую же голубоглазую, как и ее супруг, с целым
выводком таких же голубоглазых, как и она сама, мальчиков с крепкими шеями и
мощными затылками, которые поклонились князю с благопристойным достоинством.
После всевозможных извинений и необходимых при встрече фраз, после
выражений всяческих соболезнований по поводу летнего происшествия, что
Мятлев воспринимал вполуха, она сказала:
- Дело в том, ваше сиятельство, что доктор Шванебах покинул нас... Да,
да. Нет, это случилось не нынче, я бы не стала вас обременять, мало ли что
случается в жизни между супругами... Ах, да совсем же, совсем... И не нынче,
а тогда, в тот раз, именно сразу же за той печальной историей, после которой
и вы сами, ваше сиятельство, в скором времени покинули Петербург. Я понимаю,
как это было, наверное, невыносимо после всего, что произошло. Я не имела
чести знать ту женщину, но господин Шванебах всегда так обстоятельно делился
со мной своей работой и так всегда рассказывал о своих делах, что я ощущала
себя знакомой с той женщиной и искренне сочувствовала и ей, и вам, и
господину Шванебаху, ибо он крайне нервничал и дошел до полного душевного
истощения за время болезни той женщины. Когда же случилось это, а об этом я
узнала от господина Шванебаха, я, зная о его привязанности к той женщине,
ожидала переживаний, даже слез, наконец, нервного оцепенения, как это
бывает, но случилось то, к чему я никак не была готова, а именно - доктор
Шванебах был совершенно спокоен, словно ничего не произошло, слегка рассеян,
что на него не походило, и очень деловит. Мне показалось, что он даже
несколько помешался в рассудке, и я, и мои мальчики всячески за ним
ухаживали, чтобы успокоить его, потому что если бы он, ваше сиятельство,
поплакал, то этого с ним не случилось бы, но он никогда не плакал, и,
видимо, напряжение ударило в голову... Так я предполагала, ваше сиятельство,
и не отходила от него, ибо сильные люди в отчаянье готовы на самые
решительные поступки... И вот, ваше сиятельство, он все-таки сумел как-то
ускользнуть от нас и исчез...
"Бедный доктор, - подумал Мятлев, - как было велико его отчаяние, если
он смог наложить на себя руки и оставить таких мальчиков и такую прелестную
супругу".
- Да, в нем было что-то лихорадочное последние дни, - сказал он с
участием, - помню... Я помню, как он распалялся, накаливался, странно
говорил, и вообще я помню, какой он был... Да, я помню, я теперь понимаю,
отчего он так отводил глаза, когда говорил со мною, и как он нервничал и,
когда ее выслушивал и выстукивал, как он при этом обреченно к ней склонялся,
как будто он там что-то такое про себя уже наметил втайне...
- Так вот, ваше сиятельство, - продолжала госпожа Шванебах, не слишком
внимая князю, - он исчез. Я была в отчаянии, мои мальчики сбились с ног,
отыскивая его самого или хотя бы его тело, ведь в таком состоянии сильный
человек способен на все, но все наши поиски оставались безуспешными и скорби
нашей не было границ, как вдруг, ваше сиятельство, я, окаменевшая от горя,
обнаружила, что вместе с господином Шванебахом исчезли некоторые вещи, без
которых он никогда не обходился. Это были такие вещи, которые не берут с
собою, если решаются расстаться с жизнью. Это был не носовой платок, ваше
сиятельство, который можно унести в кармане, и не табакерка, и не кошелек с
мелочью... Ну-ка, мальчики, перечислите предметы, которых мы не
обнаружили...
- Английская бритва со всеми бритвенными принадлежностями, - сказал
первый мальчик вполголоса.
- Эго была отличная бритва, подаренная господину Шванебаху его старшим
братом, которою он очень дорожил, - пояснила госпожа Шванебах. - Дальше...
- Несколько пар хорошего голландского белья, - доложил второй мальчик.
- Видите? - сказала госпожа Шванебах. - Четыре пары...
- Два больших медицинских справочника, по восемь фунтов каждый, -
сказал третий.
- Ну вот видите? - развела руками госпожа Шванебах. - Шестнадцать
фунтов бумаги.. Не слишком ли много для утопленника? - и прищурила свои
голубые саксонские глаза.
- Еще плед, - скачал первый мальчик.
- Да, еще плед, - вставила госпожа Шванебах. - Это был его любимый
плед, - и она горько засмеялась. - Было бы странно, если бы он ушел без
него... Теперь вы видите? Ну, и наконец, он взял ровно половину наших
денег... Когда я все это увидала, я поняла, что доктор Шванебах жив. Но что
это все должно значить, ваше сиятельство?
Действительно, что бы это могло значить? А какое дело ему, Мятлеву, до
исчезновения доктора Шванебаха, человека неопределенного, смутного, уже
позабытого, позволявшего себе всяческие намеки, недомолвки; человека с
мощной шеей, подпертой безупречным воротничком, распространявшего
тошнотворное благоухание туалетной воды, плохо воспитанного и
постороннего?.. Действительно, что бы это могло значить?.. Уж не значило ли
это то, что доктор Шванебах и не помышлял о смерти, просто улизнул от
каких-то своих трудностей, своих сложностей к каким-то своим радостям, до
поры сохраняемым в тайне?.. Да мало ли мужчин, бегущих прочь из рая,
основанного ими же самими?.. Чего же она хочет?.. А может быть, этот
железный саксонец пришел в ужас, увидев однажды себя самого в этих трех
голубоглазых своих наследниках, педантичных и подчеркнуто благородных?..
Бедная Александрина!.. Как он замирал, слушая ее игру, и как он прижимал
свое ухо к ее груди, когда она и не думала даже кашлянуть или задыхаться, и
как он, прибегая по утрам, тотчас же прижимался к ней, ощупывал ее своими
короткими сильными пальцами, обнажая ее плечи, грудь, откидывал одеяло
небрежным жестом хозяина... Бедная Александрина!
- Ваше сиятельство, - по-деловому осведомилась госпожа Шванебах, - а вы
сами видели тело той женщины? Или его так и не удалось обнаружить?.. Вы
больше не предпринимали... вы не интересовались впоследствии... я понимаю,
что оно могло зацепиться за что-нибудь, но ведь могло быть и так, что
впоследствии... да, перед тем, как реке остановиться... Да, я понимаю, что
сейчас лед толст, конечно... Но если бы вы при ваших связях похлопотали бы о
поисках этого тела... Вы знаете, ваше сиятельство, я подумала, что ведь
могло быть и так... сохранил... спор... владений... документы...
курительного табака...
Бедная Александрина. Он пообещает госпоже Шванебах все, что в его
силах. Но что это даст? Он понимает ее состояние, разделяет ее горе, но что
это даст? Уж если она обеспечена и ей не грозит нищета, что ей этот
обезумевший саксонец, бежавший в неизвестность под сенью собственного
пледа?.. Бедная Александрина...
Сначала Мятлев всеми силами старался сдержать данное госпоже Шванебах
слово, пытался связаться с нужными людьми, но все как-то не удавалось, он
откладывал, госпожа Шванебах не напоминала, затея показалась пустой, начала
раздражать его, и он угомонился.

26

"...но этого ему было мало. Он подобрал на улице подозрительную девицу,
пообещал сделать ее княгиней Мятлевой (как титулы обесценились!), всячески
по своему обыкновению надругался над нею, а затем отвернулся.
Несчастное создание утопилось, а он как ни в чем не бывало продолжает
злодействовать, всячески пренебрегая общественным мнением.
Известный своими антиправительственными взглядами князь Приимков,
несмотря на положительный запрет посещать столицы, прокрадывается в
Петербург и останавливается, у кого бы Вы думали? Да все у него же, у этого
человека.
Слуга этого человека появляется на улице в вечернее время в самом
предосудительном виде: в шляпе черт знает какого фасона, в валяных сапогах и
в манишке, пугая тем самым приличную публику..."
(Из анонимного письма министру двора его величества.)

27

Как-то, когда морозный день склонялся к сумеркам, а сумерки в зимнем
Петербурге кратковременны и сизы, за чугунной оградой вновь возникла
знакомая фигура в длинном пальто и башлыке.
Фигура эта возникла, как и в прошлый раз, внезапно, напоминая праздным
жителям земли, что общество бодрствует и о них печется. Не позволяя себе
ничего непристойного, господин в башлыке совершал свой медлительный моцион,
покуда наконец Мятлев, сгорая от любопытства, не вытолкал упирающегося
Афанасия прогуляться по морозу.
- Ваше сиятельство, - сказал Афанасий, натягивая валенки и нахлобучивая
цилиндр, - я, если позволите, не против того, чтобы погулять, да ведь этот
народ шутить не любит, ваше сиятельство...
И, торжественно переставляя кривые ноги, мнимый господин Труайя
отправился заключить в объятия своего мнимого соседа. Однако случилось так,
что человек в башлыке на этот раз вел себя значительно натуральнее, без
опаски и, не дожидаясь намеков со стороны Афанасия, сам приступил к делу,
пожаловавшись на мороз и ветер. Афанасий, обрадовавшись возможности спастись
от утомительного и холодного гуляния, не замедлил пригласить его в дом. И
Мятлев увидел, как восхитительная парочка проследовала на крыльцо.
Камердинер поил гостя чаем, угостил ромом, но, как ни старался, гость
ко второй рюмочке не притронулся. Отрекомендовался он Свербеевым, сообщил,
что служит по ремесленной части. Афанасий дал ему лет сорок - сорок пять. У
него было морщинистое обветренное лицо, маленькие печальные глазки и такие
же печальные свисающие усы. Разговор шел ненавязчивый и пустой - о ценах, о
погоде, - и Афанасию, как он докладывал утром Мятлеву, хотелось зевать да и
только, если бы гость, как бы между прочим, не обмолвился о летнем
происшествии и если бы, уже уходя, не выразил удивление об образе жизни
князя.
- Что же его удивило? - спросил Мятлев.
- А вот что, ваше сиятельство, - сказал Афанасий. - Как же это так,
говорит он, князь ваш, если позволите, одиноко живет? Наверное, у него и
друзья такие же одинокие все?.. Что ж, он так все и читает, и читает?.. Да,
говорю, представьте... А к нему, говорит, из провинции, например, не
заезжает никто? Или еще откуда-нибудь?.. Нет, говорю, не заезжают... Что ж
это он, говорит, так все и читает, и читает? А потом говорит: конечно,
князь... чего ж ему не читать... А когда уходил, спросил: может, говорит, из
Тульской губернии кто приезжает? Да что вы, говорю, почему из Тульской?.. К
примеру, говорит.
Могучий дух всесильного хромоножки витал над Петербургом. Это он
заставлял печального господина Свербеева совершать предосудительные моционы,
превосходя все возможные нормы пребывания человека на холоду, и он приводил
поручика Катакази в трехэтажный деревянный княжеский дом, пользующийся
сомнительной репутацией, где поручика не пускали дальше вестибюля, терзая
его амбицию, и это он, этот дух, вынуждал натягиваться, дрожать и звенеть
тонкую крепкую и невидимую ниточку, связывающую имение хромоножки со штабом
всероссийских следопытов, по которой определялись настроения и поползновения
опального князя.
Что заставляло этот совершенный механизм прислушиваться так напряженно:
а нет ли опасных звуков среди его колесиков, смазанных с умопомрачительным
расчетом и старанием? Ведь волна, всплеснувшаяся однажды на Сенатской
площади, давно утихла, и Герцен проживал в изгнании. И орды тупых немытых
студентов с отвращением истинных верноподданных открещивались ото всего, что
могло бы смутить их дух, и пели свои несуразные гимны во славу чревоугодия и
безобидных для государства шалостей с продажными женщинами. И уж больше
ничего не оставалось мало-мальски стоящего пресечения, и, наверное, потому
на фоне общего благоденствия могучий дух всесильного хромоножки казался
более угрожающим, чем тайные заговоры минувших времен.
А мой князь? Ему-то что за дело было до всех этих сложностей своего
времени? Да и не сложностей даже, а ухищрений, годных, пожалуй, лишь на то,
чтобы приниженное ровное течение жизни не нарушалось ни вздохами, ни словами
и ни поступками. Да что он и мог-то? Он знал, что ничего, а потому и не
требовал себе пьедестала. И с грустной усмешкой сравнивал себя со
студентами, ибо если они пели гимны чревоугодию, то и он пел, хоть его стол
отличался большим обилием, и если они, не желая умерщвлять свою плоть,
обнимали своих немытых женщин, то ведь и он тоже, хоть его дамы иногда были
утонченней и от них не пахло клопами и сыростью. Он так и вступил в
сознательный возраст, не помышляя о больших возможностях, даже будто не
подозревая об их существовании, и, угождая общему благополучному уровню,
даже не прослыл консерватором. И только внезапная усмешка озаряла его
вытянутое лицо, когда он слушал пространные и чудовищные рассуждения Андрея
Владимировича, ибо соглашаться с хромоножкой - значило причислить себя к
пустым говорунам, а обосновывать свой скепсис было бесполезно.
Бушуйте, изрыгайте проклятия, похваляйтесь своим безрассудством, а
машина будет монотонно гудеть, перемалывая вас вместе с вашими фантазиями, и
неведомая вам сила будет вас увлекать за собою вместе с другими
счастливчиками туда, туда, куда ей надобно, куда она желает. Она растоптала
уже всех дерзких поэтов и всех молодых Офицеров, поверивших было в самих
себя, и бедную Александрину, как она ни противилась и как ни стучала
маленьким кулачком по колену, и господина Шванебаха, и многих других, И
многих других...
Ну, допустим. И все же уподобление червю, тому дождевому, розовому,
мягкому, - это ли наш удел? Вот в чем вопрос... Душа, как и тело, должна
быть упругой и неподатливой... Ах, князь, не слишком ли ты обмяк!..
...И все было именно так, как вдруг из заиндевевших зарослей опять
потянулись к дому торопливые маленькие лукавые следы. Кого бы, вы думали?..
Они стремительно пересекли лужайку, потоптались за кустами роз, замерли на
мгновение и тут же посыпались, как из рога изобилия, выстрелили по
заснеженной веранде, обогнули дом и устремились к крыльцу.
- Вас спрашивают, - зашептал Афанасий, изображая на круглом лице
подобие улыбки. И распахнул двери.
- Господи, - удивился Мятлев, - это вы?
- Вот вам и господи, - засмеялся господин ван Шонховен, пунцовея, - а
вы думали... кто же?
Мальчик заметно подрос за долгую разлуку. На нем был все тот же
армячок, но постаревший и укоротившийся, все те же черные валенки и шапочка
из малинового сукна. И удлинившиеся худенькие ручки тянулись вдоль тела,
словно маленький солдатик собирался отрапортовать о своем счастливом
прибытии. Темно-русые волосы самоуверенно выбивались из-под шапочки, большие
серые, удивительно знакомые глаза открыто изучали князя.
- А вы все в том же халате, - сказал мальчик, - будто и не снимали, - и
уселся в кресло, и поболтал ногами. - Мы с maman успели за лето побывать в
Италии, - сообщил он, - в Риме и Генуе, и купались в море. Затем мы
обосновались у нас в деревне, думали там провести всю зиму, но мои слезы...
- он засмеялся, - и maman, для которой деревня - ужас, а она решила там
сидеть, чтобы проучить Калерию (это моя тетка, длинноносая пигалица), но мои
слезы, и бледный вид, и страдания, - он снова засмеялся, показывая ровные
белые зубки с детскими зазубринками по краям, - эй, запрягайте лошадей, да
поживее, да несите вещи, да пеките пироги!.. За нами волки бежали, - сообщил
он, тараща глаза, - вам не страшно? Правда, правда, четыре облезлых волка, и
мы им скормили кучу хлеба и костей... Страшно, да?.. У-у-у, maman ругала
меня всю дорогу, а у меня в голове было одно: приезжаем, и я бегу через парк
к вам... Вы рады? - и снова запунцовел.
- Давно ли вы приехали? - спросил Мятлев, радуясь появлению господина
ван Шонховена. - И как хорошо, что вы ко мне прибежали... Ах, третьего
дня?.. Надо было бы сразу, сразу. Как приехали, надо было бы сразу ко мне...
- Легко сказать, - засмеялся господин ван Шонховен, - сразу... Тут
нужно было подготовиться, сударь, все учесть, взвесить... сразу. У мадам
Жаклин, у моей гувернантки, вдруг начался жар, прямо с неба свалился, такая
удача... сильный жар... инфлуэнца... Надо было пошарить в сундуке, куда же
этот проклятый армяк запропастился?.. "Ты что это там ищешь?.." - "Ах,
maman, здесь ленточка была..." - Он вдруг потупился. - Конечно, мне бы
следовало известить вас, а не врываться без предупреждения, да что поделать,
князь?..
- А теперь, господин ван Шонховен, - сказал Мятлев, - раздевайтесь,
устраивайтесь поудобнее. Надеюсь, беседа не оскорбит вас. Я велю подать
чаю...
- Э-э-э, что за глупости, - рассердился мальчик, - вечно вы с какими-то
церемониями... Далась вам моя одежда. Мне и так хорошо... Впрочем, ежели это
вас шокирует, извольте, - и господин ван Шонховен стянул с головы малиновую
шапочку и резко швырнул ее в угол. - Извольте, коли так, - и темно-русые
волосы рассыпались по плечам.
Мятлев рассмеялся и велел подать чаю и, пока распоряжался, поглядывал
на господина ван Шонховена краем глаза, мучительно соображая, кого же ему
напоминает это худенькое произведение природы.
- А я был бы рад получить от вас письмо, - сказал он. - Что ж вы не
решились?
-А о чем писать-то? - засмеялся мальчик. - Выезжаю - встречайте? Да?..
Представляю удивление maman, когда б она узнала, что я пишу вам... Как,
отчего? Да оттого, что я никому не пишу, а тут вдруг пожалуйста... - сказал
господин ван Шонховен, попадая рукавом в варенье. - Ну вот... - расстроился
он и принялся вытирать рукав салфеткой, - о вас и так всякие разговоры, и
вдруг я вам пишу...
- Господин ван Шонховен, - сказал Мятлев, мрачнея, - ежели общение со
мной расценивается как предосудительное, то вам бы не следовало...
- Да, может, лестные разговоры, - забормотал мальчик смущенно, - может,
вовсе и не предосудительное... почем вам знать? - и снова влез в варенье, и
снова смешался.
- Снимите этот армяк, ради бога! - взмолился Мятлев. - Чего зря
мучиться?
Господин ван Шонховен, не подымая пунцового лица, торопливо и послушно
скинул армячок, швырнул и его и остался в подобии гусарского мундирчика,
очень ему идущего, и вновь уткнулся в чашку.
"Ба! - подумал Мятлев. - Что такое! Что такое?.." Действительно, что-то
такое вдруг произошло, что-то изменилось непонятным образом в облике
господина ван Шонховена, в том, как он наклонился над чашкой, сужая
худенькие плечи, и темно-русые волосы хлынули, скрыв пунцовое лицо, когда он
поднес чашку к губам.
- А знаете, - сказал Мятлев, ничего не понимая, - я ведь вспоминал о
вас, ей-богу, у меня даже в дневнике есть об том запись. Вот видите, как я
помнил о вас...
- Э-э-э, - сказал мальчик, - будет вам, сударь, утешать меня. Я не
ребенок.
Конечно, господин ван Шонховен заметно повзрослел. Это бросалось в
глаза при первом же взгляде. Не только рост, но и осанка, и жесты, и манера
изъясняться, что так свойственно мальчикам в пору созревания, когда они
начинают осознавать себя маленькими мужчинами и пытаются под небрежностью
интонаций скрыть рвущуюся из глубин непосредственность, - все это говорило о
том, что господин ван Шонховен перевалил известный рубеж и теперь ему
предстоит, освободившись от детских пут, отшвырнув их от себя, как шапочку
малинового сукна, приобщаться к главной жизни, спотыкаясь, падая и подымаясь
вновь, ибо все, что было, оно как бы не было вовсе, и считаться с ним смешно
и стыдно, тем более перед лицом предстоящего. Конечно, господин ван Шонховен
заметно повзрослел, и все-таки не это, не это теперь заботило Мятлева,
поглядывавшего на мальчика украдкой. Что-то такое произошло, что требовало
объяснения, а что, понять было невозможно. Оно ускользало, вырывалось, таяло
в руках и в сознании, словно первый непадежный снег. И Мятлев усиленно
старался распутать клубок, слушая торопливый рассказ господина ван Шонховена
о вчерашнем утреннике в одном доме, где он впервые танцевал и где в первом
же танце ему достался толстый и скучный четырнадцатилетний мальчик, и как
это все было с первой минуты весело и "даже захватывало дух", но потом
господин ван Шонховен "заскучал, заскучал", ибо все девочки были жеманны и
несносны, а мальчики "глупы и ленивы и задавали дурацкие вопросы"... Потом
пили чай со свежими булками и свежим маслом, "очень вкусно", и было много
конфет и лотерея, но господину ван Шонховену все это "безумно надоело", и он
потребовал, чтобы "несносная Калерия" увезла его домой...
- Когда бы вы там были! - вздохнул господин ван Шонховен.
Тут он отставил пустую чашку и размягченно откинулся на стуле,
изображая сытость и довольство. Да, но кого он напоминал при этом, тонкими
ручками оправляя непослушные темно-русые волосы, ниспадающие на узкие плечи,
широко распахивая серые глубокие глаза, расточающие мягкий свет? Нет, он не
наш, он из другой страны, Эолов сын, погруженный теперь в созерцание
неуклюжего шедевра, повисшего перед ним на стене, или делающий вид;
танцевавший вчера на детском балу, где девочки были несносно глупы и
жеманны... да неужели все?
- Ну да, одна несноснее другой, - подтвердил господин ван Шонховен, -
уж будто вы не знаете. Уж вам ли не знать... Все - маленькие калерии... и
маленькие maman.
- И вам ни одна из девочек не понравилась? Да вы Синяя Борода, господин
ван Шонховен!
- Когда придет весна, - сказал мальчик, с трудом сдерживаясь, чтобы не
рассмеяться, - давайте отправимся вместе смотреть, как на большой Неве
ломается лед?..
Да, это будет чудесная прогулка, если, конечно, не помешает Калерия или
какая-нибудь мадам Жаклин, но неужели это возможно, чтобы господину ван
Шонховену не понравилась ни одна девочка? Он помнит, что когда ему самому
было... э-э-э?
- Тринадцать, сударь, тринадцать...
...да, когда ему было тринадцать, он не был Синей Бородой и любил
дарить девочкам, ну, например, цветы, и он защищал их от посягательств
всяких толстых и наглых мальчишек... и...
Тут господин ван Шонховен всплеснул руками и расхохотался. Ах, какой
недотепа этот Мятлев! Ну можно ли быть таким недотепой? Да кому же он, ван
Шонховен, может преподнести цветы?.. Какая чепуха!.. Какая чепуха!..
Он вскочил со своего стула, покатываясь от смеха, утирая слезы, слабея,
хватаясь за стул, за подоконник, за живот, - стройный мальчик в гусарском
мундирчике, такой прелестный хохотун, фантазер, шалунишка, танцевавший
(только подумать!) с толстым четырнадцатилетним увальнем, который и на ноги
наступал, и позволял себе говорить глупости...
Наконец господин ван Шонховен отсмеялся и замер у окна. Теперь его
изысканный силуэт отчетливо темнел на белом морозном стекле. И Мятлев уже
догадывался обо всем, уже догадывался, но он не позволял себе быть первым:
это могло прозвучать грубо, а грубость в подобных случаях - преступление.
Следовало набраться терпения, пока эта восхитительная мистификация не
развеется сама собой.
- Мадам Жаклин сбилась с ног, - сказал господин ван Шонховен глухо, не
оборачиваясь; - maman меня порицает, Калерия приготовила отравленные
стрелы... Теперь еще не скоро мадам Жаклин вновь почувствует себя дурно: она
здорова, как лошадь, - тяжкий вздох долетел от окна. - Вы обещаете взять
меня весной на ледоход? (Мятлев пообещал.) Если хотите, я напишу вам письмо,
ну, что-нибудь, если хотите... Если вам это не покажется смешным... Ах, да
это глупости...
- Помилуйте, - тихо сказал Мятлев, чувствуя развязку, стараясь не
спугнуть погрустневшего господина ван Шонховена, - я буду, даже рад... Мне
скучно одному, и я вам отвечу... Но зачем письма? Отчего бы вам не забежать
ко мне на чай?
- Князь, - с трудом проговорил господин ван Шонховен, - я хочу открыть
вам ужасную тайну. Но вы поклянитесь, что не будете смеяться и презирать
меня... Перекреститесь... вот так...
- Господин ван Шонховен, - еще тише произнес Мятлев, - можете мне
верить... Так это правда?
Мальчик повернулся к Мятлеву. Теперь он стоял к нему лицом, вытянув
ручки по швам, и старался не отводить взгляда. Он кивнул.
- Как же ваше подлинное имя?
- Лавиния... Вы меня прощаете?
Теперь уже не мальчик, а маленькая девочка расставалась с хозяином
дома, и даже вовсе не маленькая, такая стройная тростиночка, начинающая
барышня. Теперь уж в каждом жесте, в каждом движении сквозило это, и как
Мятлев сразу не мог догадаться? Все, все выдавало ее, и лишь когда под
шапочкой малинового сукна укрылись темно-русые пряди, смутный образ
господина ван Шонховена возник на мгновение, но тут же растаял. Лавиния -
жена Энея! Лавиния Бравура - дочь выходца из Польши. Она родилась после его
смерти, и ее удочерил генерал Тучков. Сам же он скончался совсем недавно от
апоплексического удара. Молодая вдова пыталась исхлопотать себе право
вернуть первую фамилию, но это было невозможно, да и чревато неприятностями,
поэтому, оставаясь Тучковой, говорила "Мы - Бравуры", воздавая тем самым
должное своей первой любви.
- Maman никогда не говорит о генерале, - пояснила Лавиния на прощание,
- как будто его и не было, - и засмеялась. - Бедный генерал... Зато портреты
моего отца висят везде, и тетя Калерия очень опасается, что это плохо
кончится...
Господин ван Шонховен?.. Это просто так. Ну, просто картина... Ну, у
нее в комнате висит такая картина, на которой госпожа ван Шонховен... Ну,
просто голландская дама. И, когда она была маленькой, ей хотелось быть
похожей на эту голландскую даму. Да, очень красивая, в таком белом
переднике, представляете? И в таком высоком капоре... И очень спокойный
взгляд, как будто госпожа ван Шонховен достигла самого высшего... Чего? Ну,
она не знает, что самое высшее, но ведь оно есть? Когда его достигают, оно
открывается... Не-е-е-ет, maman до этого еще далеко!.. Уже пора, и пусть
смешной человек Мятлева проводит ее до крыльца...
Она была рада, что князь пошел провожать ее сам.
Они вышли из комнаты и медленно спускались по лестнице. Дом был тих,
словно необитаем. Лишь легкое потрескивание старого дерева раздавалось
иногда, да откуда-то снизу долетало едва слышное бормотание, чья-то
неразборчивая, глухая речь.
На втором этаже они миновали грубо заколоченную дверь в комнаты бедной
Александрины.
- Вам не страшно одному в доме? - шепотом спросила Лавиния, словно
незримая тень погибшей женщины коснулась ее плеча.
Внизу звуки жизни усилились. Теперь бормотание слышалось отчетливее.
Золотоволосая Аглая, ловко обходя мраморные изваяния, проследовала с
самоваром в комнатку Афанасия. Она смущенно поклонилась Мятлеву и скрылась
за дверью. Сквозь маленькие окна вестибюля пробивались солнечные лучи.
- Все, - сказала Лавиния. - Дальше я сама. Вы меня прощаете?
И она бесстрашно устремилась в обратный путь через залитый зимним
солнцем необитаемый парк, утопая в снегу, вскидывая худенькие ручки, оставив
Мятлева недоумевать и восхищаться.
Возвращаясь через вестибюль, Мятлев краем глаза заглянул в
полуотворенную дверь комнатки Афанасия. Камердинер сидел за столом без
кафтана, в одной рубашке, с чайным блюдцем в растопыренных пальцах и с
неизменным Вальтером Скоттом в другой руке. Ярко-красный шейный платок не
первой свежести изобличал в нем откровенную пошлость и нескрываемое
пристрастие дурить головы своим собратьям, которые видели в нем почти что
аристократа, и если не по происхождению, то уж, во всяком случае, по
повадкам.
Перед ним возвышался самовар, а слева от него, вальяжно раскинувшись в
старом, отслужившем барском кресле, восседал господин Свербеев собственной
персоной и окунал в блюдечко длинные усы.
"Какое неприятное лицо, - подумал Мятлев о Свербееве, отходя от двери.
- Вот уж действительно феномен".
И все же он не мог не рассмеяться над увиденной идиллией и не одобрить
действий ловкого камердинера.
Усатая птичка была в руках и, обжигая крылышки о самовар, надеялась
угодить своим высоким покровителям, ни о чем не беспокоясь. Постепенно лицо
шпиона потускнело, а вместо него в сознании возник образ хромоножки,
связанного со шпионом невидимыми узами. Мятлев вдруг понял, что опальный
князь - единственный, кто может понять его и оценить ситуацию. И он написал
ему пространное письмо, в котором были и такие строки:
"...что поделаешь, дорогой Андрей Владимирович? Блеск и независимость
александровского поколения не для нас с Вами. Это теперь воспринимается как
сказка, как восхитительная идиллия. Знаем лишь понаслышке. Наш удел -
прозябание. Я уже не вижу, ради чего жить, не существовать, а жить, с
вдохновением и надеждами. Был человек, которому я намеревался служить,
бедная прекрасная женщина (Вы знаете), но и она стала жертвой все той же
силы, которая безраздельно гнетет и нас.
Теперь благодаря Вам, а может быть, и некоторым моим былым
"сумасбродствам", я взят под подозрение и обложен, ровно волк в логове, и
мне, поверьте, даже протестовать не хочется. Что мой протест? Тот самый
шпион, которого Вы обнаружили однажды висящим в печной трубе вниз головой,
теперь посещает мой дом на правах близкого приятеля Афанасия и пьет с ним
чаи из самовара. Представьте себе на минуту, что хозяин этого дома не я,
махнувший рукой на добро и зло, а мой отец со своими принципами, с понятиями
чести, с представлениями о долге в просвещенном государстве. Да он бы взял
палку и вышвырнул шпиона, да еще не преминул бы прибить шпионского
начальника, посмевшего додуматься до такого фарса. Впрочем, в те времена
разве могло бы случиться что-нибудь подобное? Тогда и шпионы-то были
благородней, не то что нынешние голубые, многочисленные, полуграмотные, все
сомнительного происхождения. Я уж не говорю о господах свербеевых, об этой
низшей ступени шпионства, которые и мерзнуть готовы, и в дымоходах висеть.
Что же остается? Я любил женщину - она погибла. Офицерская служба мне не удалась, она не для меня. Служение общественному благу мне отвратительно, ибо я в него не верю, да и вообще официальные соблазны меня не влекут. За это в меня тычут пальцами и осыпают упреками, а теперь и вовсе приставили шпиона. Вам кажется, что Вы крайне значительны в своих разоблачительных писаниях, дай Вам бог, как говорится, но я не вижу в сем проку.
Быть может, мне следовало бы жениться и зажить помещиком? Да Вы-то верите в сей путь? И на ком? Что-то я их не вижу... Едва я в шутку заикнулся об этом моей сестре, как она тотчас подсунула мне свою высокородную подопечную красавицу с коровьими глазами. Вы бы посмотрели на это чудовище!
Нет, князь, увольте.
Я было вздумал удрать (это давно уже меня мучит), уехал в деревню, а там еще хуже. В столице мы хоть научились (опять же по слабости) прикрывать свою беспомощность мишурой и блеском, видимостью цивилизации, а там все обнажено и потому отвратительно.
Ходят слухи о каких-то реформах, да разве они возможны, ежели каждый третий - переодетый полицейский?..
Вчера со мной опять случился мой приступ. Я гулял возле дворца Прасковьи, когда почувствовал его наступление. Видимо, он продолжался дольше обычного, так как, когда все прошло, я находился уже на Большом проспекте.
Пустой извозчик ехал рядом со мной и с ужасом на меня поглядывал. Я уселся к
нему и отправился домой. По дороге он рассказал, будто я совал ассигнации
прохожему, который принимать их от меня отказывался, хотя я о том его просил
и шел за ним по пятам, покуда не очутился на Большом проспекте. Мне же
помнилось, что я встретился с генералом Балмашевым (Вы, по своим занятиям,
не можете его не знать), который почему-то вручил мне свой английский
микроскоп, а денег брать не хотел.
Говорят, в Москве есть доктор Моринари, пользующий подобные
таинственные недуги..."
...Закончив письмо, Мятлев задумался и вдруг услыхал странные звуки: то
ли хоровое пение, то ли горький плач, и все это под аккомпанемент хлопающих
дверей. Он вышел из комнаты. Несколько разноцветных фонариков мерцало на
лестнице и по переходам, почти не рассеивая мрака. Внизу, там, где
неподвижно страдал мраморный народец, простирая в мольбе навстречу друг
другу холодные руки, металась чья-то непонятная, бестолковая тень,
спотыкаясь, и падая, и поднимаясь вновь с глухими стонами и причитаниями...
Это была тень незнакомого двуногого, и она с тупым усердием в непонятной
тоске, запутавшись в мраморном лабиринте, кружилась, подвывая.
Внезапно из полумрака вывалилась рыжеволосая Аглая в белом переднике,
вздымающемся на животе.
"Что такое? - подумал князь, пораженный размерами ее живота. - Вот
новость!"
Живот и в самом деле был велик и тучен и расползался, подобно опаре,
так что Аглая тоненькими ручками с трудом придерживала его, но при этом
дерзко глядела на Мятлева.
- Что это? - глупо спросил он. - Это что у тебя? Ты что?
- Обыкновенное дело, - ответила она непочтительно.
- Так ведь это живот, - поперхнулся князь. - Вон он какой. Как же это
ты?..
- Обыкновенное дело, - повторила она и вдруг запричитала: - Ваше
сиятельство, что ж теперь будет? Куда ж я такая, ваше сиятельство?.. Кабы вы
ему внушение сделали!..
В бывших комнатах Александрины, за дверью, что-то упало, покатилось,
зашлепало. Там, видимо, душа несчастной страдалицы, возмущенная открывшейся
ей несправедливостью, застонала, заметалась. Мятлев заорал, призывая
Афанасия, но слуга уже был тут как тут, в парадной ливрее с оторванным
галуном, босой, с выражением отчаяния на глупой роже. За ним возвышался
господин Свербеев. Он поклонился по-трактирному, хмельно и низко, и пошел
прочь из дома, не затворив за собой дверей.
- Я, - сказал Афанасий, - осмелюсь доложить, им сказывал неоднократно:
вы, мол, о чем думаете? У меня их сиятельство на руках, я человек
обремененный. А они?.. Да ты, мол, что?.. Да ничего... да ты, мол, не
бойся... да поди, мол, сюда... Да все меня в темень норовили... Ухватят и
валят, и валят, бесстыжие глаза! Я им: опомнитесь, мол, сударыня, я вас не
люблю...
"Какая прелесть!" - подумал Мятлев.
Босые ноги Афанасия пришлепывали по паркету, оторванный галун болтался,
будто маятник, указательный палец угрожающе тыкал в Аглаин живот, и дурацкий
взгляд, полный отчаяния, был направлен туда же.
- Я им говорил: куда вы меня, мол, все валите, куда?.. Вы, мол,
осмелюсь доложить, не представляете себе последствий... Я не люблю вас! Я
люблю другую! Но они не слушали голоса разума, не внимали, окаянные!..
Волнение оставило Мятлева, лишь расточительная скука да ощущение
напрасности жизни повисло вокруг прозрачным облачком. Отдельные фразы еще
достигали его слуха, и их неясный смысл еще проникал в мозг, но был
безвреден. Мятлеву захотелось бежать из опостылевшего дома и не возвращаться
до утра, но Аглая заголосила звонче, а в доводах Афанасия появились новые
раздражающие нотки.
- Господь милосердный, - причитал он, - разве вы не помните, ваше
сиятельство, как они гонялись за мной средь розовых кустов в тот самый день,
когда ваша сестрица, их сиятельство, сами пожаловали к нам на веранду в
обед, и доктор, немец этот, все с вами спорили... Уж как они за мной бегали,
ваше сиятельство, без стыда и совести, а ведь я им шептал: опомнитесь, мол,
отстаньте, сумасбродка, отцепитесь! Я другую люблю!..
- Ой-ей-ей!.. - голосила Аглая и горячим животом толкала Мятлева.
- Молчать! - заорал князь, подобно унтеру, и притопнул ногой.
Несмотря на все мои уговоры, Мятлев в каком-то полубезумии предпринял
самое ужасное: он решил обвенчать эту нелепую пару и тем самым восстановить,
как ему казалось, попранную справедливость. (Заботы о восстановлении
справедливости всегда благородны, однако не всегда справедливы, ибо насилие
- плохое оправдание самым безукоризненным и законным порывам, к тому же и
торопливость, как известно, - сестра неудач, а пылкость - сестра слепоты...
Какая уж тут справедливость?)
Он решил это сгоряча. Буквально тут же передумал, хотел уже отступить,
но что-то такое в нем щелкнуло, повернулось, и судьба несчастного Афанасия
была решена.
Рыжеволосая Аглая торжествовала, а камердинер в отчаянии дошел даже до
того, что пренебрегши благоприобретенным апломбом, кинулся Мятлеву в ноги.
Князь понял, что поступил отвратительно, но отступать уже был бессилен.
Надо было видеть, как он, затянутый в безукоризненный фрак, сопровождал
несчастную пару в церковь. Лицо его было бледно и выражало плохо скрытое
страдание. Что ж ты, князь?.. Как же ты это?.. Пристало ли тебе быть судьей
неумолимым?.. "А судьи кто?" - как сказал поэт.
- Господибожемой! - прошелестел под венцом Афанасий, ломая руки.
Молодые поселились в уже знакомой комнате дворецкого. Спустя недолгое
время рыжеволосая Аглая разрешилась от бремени худосочным младенцем. Князь,
мучимый угрызениями, загорелся было назваться восприемником, да младенец
помер, так и не раскрыв глаз.
Жизнь продолжалась. Афанасий был молчалив, официален, подчеркнуто
услужлив, весь - немой укор. Аглая пуще расцвела, подрагивала тугими бедрами
и не отводила дерзкого взгляда, разговаривая с князем... Господин Свербеев
продолжал захаживать теперь уже на семейный самовар, и они там за дверью
скрипели стульями, шуршали, позванивали, позвякивали, так что суетливое эхо
начинало метаться по дому, покуда не замирало в бывших покоях Александрины.
С некоторых пор Мятлев стал замечать, что к привычным звукам его
полупустого обиталища начали прибавляться новые, еще неведомые, невесть
откуда взявшиеся. То днем, а то и глубокой ночью раздавался непонятный
треск, гул, какое-то постанывание, кряхтение, далекий замирающий крик.
Мятлев срывался с постели, выскакивал из комнаты, прислушивался, но странные
звуки прекращались, чтобы возникнуть уже днем на краткое мгновение, в самое
непредвиденное время. Словно воистину привидения, о которых гудела молва, с
короткими проклятиями проносились по пустым комнатам, на ходу отрывая старые
доски или раскачивая стропила, а может, шайка разбойников хозяйничала среди
чердачных переплетов, каждым неосторожным движением сея тоску и страх.
Наконец, потеряв терпение, Мятлев, сопровождаемый Афанасием,
вооружившись фонарем и пистолетом, обследовал нежилые части дома и забитый
вязкой пылью чердак, но не обнаружил ничего подозрительного. Однако едва они
воротились обратно, как тотчас где-то над головами, а может быть, сбоку,
словно в насмешку, взвизгнуло нечто, как ржавый гвоздь, вырванный из гнезда,
и забубнили какие-то голоса, запричитали... И вновь все смолкло.
Приближалась очередная зима, и дождь пополам со снегом, и низкие
мрачные небеса - все это не способствовало душевному успокоению, а тут еще
вакханалия зловещих звуков, так что Мятлеву увиделось вдруг синее поле, и
желтый песок, и скала, поросшая лесом, и Мария Амилахвари на громадном,
прогретом солнцем балконе, которой неведом Петербург в октябре... "Уехать!
Уехать! - вновь воскликнул он про себя, как старый лебедь взмахивая слабыми
крыльями. - Бежать, укрыться!.."
И я, старый дурень, поддерживал в князе эти желания, ибо видел, что
затворничество и смутная тоска до добра не доведут.

28

Обычно в минуты меланхолии он, чтобы предотвратить появление дурноты,
выпивал несколько торопливых рюмок водки. В такие минуты окружающий мир
переставал существовать: улицы глохли, соотечественники лишь предполагались.
Но однажды все нарушилось. Провидение надоумило Мятлева выйти из
крепости, пересечь ров, миновать ворота, обмануть стражу и вновь окунуться в
петербургский содом. Он остановил извозчика и назвал первый попавшийся, как
ему показалось, адрес.
Он ехал, и ничто не предвещало бури, но тайные силы делали свое дело.
Внезапно он отпустил извозчика, словно увидел кого-то, идущего где-то там,
впереди, ради которого весь этот день, и поездка, и нарушение привычного
хода жизни; и он, как ему показалось, побежал, взмахивая руками, едва
касаясь носками мостовой, вытянув шею, всматриваясь и принюхиваясь...
Наконец он увидел, как женщина вышла из кареты и направилась к парадному
подъезду... Он летел что было сил... Она медленно, с трудом оглянулась. Ее
прекрасное надменное лицо дрогнуло, глубокие темные глаза распахнулись...
Она увидела приближающегося к ней князя Мятлева и успела заметить, что улица
пустынна, что князь почти красив, несмотря на слегка впалые щеки и очки, что
однобортный синий сюртук бледнит его, а серая шляпа слишком сдвинута к
затылку, но в его спокойной, слишком спокойной походке есть какой-то
отчаянный шарм; что у него глаза мудреца и улыбка прелюбодея... И что там за
вечные истории вокруг него?! И женщина, которая из-за него кинулась в
Неву... Что это все значит?
Он неловко приподнял шляпу. Она неловко кивнула ему.
- Natalie? - сказал он просто. - Я будто знал, что вас встречу.
Графиня Румянцева оглядела улицу. Улица была пустынна.
- Надеюсь, вас это не очень огорчает? - спросила с удивленной
благодарностью.
"Почему она всегда казалась неумной? - подумал он. - Она очаровательна,
ей-богу..."
Злосчастное провидение с лихорадочной поспешностью ткало свою паутинку.
Это оно заставило графиню беспомощно улыбнуться и проговорить несколько
ничего не значащих фраз о каких-то своих делах, на что он тоже ответил, не
придавая серьезного значения словам, но почти откровенно изучая ее и
поражаясь все более и более ее совершенствам... Они очнулись минут через
сорок. Она оглянулась. Улица была пустынна.
- Да разве я осуждала вас? - спросила она, продолжая разговор. - Это
вам показалось... Напротив, мне... я всегда... в вас столько тайны и
обаяния, князь... - Она покраснела, но продолжала: - Они не любят вас, а я
почти люблю...
Неторопливый кучер задал лошадям овса.
Мятлев. Почему-то я думал, что вы...
Наталья. Одиночество играет с вами злую шутку...
Мятлев. Пожалуй... Погодите... Мне бы хотелось... Вы уходите? Я бы
хотел продолжить нашу беседу...
Наталья. Что?.. Что вы имеете в виду?
Мятлев. Видите ли, Natalie, случилось так, что я...
Наталья. Нетушки, князь... Нынче это невозможно, вы же видите...
Мятлев. Можно было бы, например...
Наталья. Вы чем-то взволнованы...
Мятлев. Это вы взволнованы... Я не понимаю: вы такая молодая,
прекрасная... мы с вами давно знакомы... мы садимся в карету... Я не
понимаю...
Наталья. Мы садимся в карету, и что же?
Мятлев. Ну, кружим по городу...
Наталья. А-а-а, понимаю... я.
Мятлев. Да вы не понимаете. Куда вы все глядите?.. Мы кружим по
городу... Или, если хотите...
Лошади старательно доели овес.
Она огляделась. Улица была пустынна.
- Как с вами трудно, - сказала она в волнении. - Что-то вы все
говорите, требуете... Я перестала понимать вас...
- Послушайте, Natalie, - сказал он совсем спокойно, почти вплотную
подойдя к ней, - ну, хорошо, давайте сделаем так...
В этот момент из парадного с шумом вывалились два странных человека.
Один был невысок, строен, безумно кудряв, совсем юн, в длинном мешковатом
сюртуке, какие лишь начали входить в моду, с влажными губами, с блестящими
глазами, с толстой бамбуковой тростью под мышкой.
Второй постарше, в Преображенском мундире, поручик, высокий, несколько
полноватый, губки бантиком, водянистые глаза, в левом кулаке громадная
красная роза, свесившая головку без половины лепестков.
- Вот они где! - радостно крикнул тот, что в цивильном.
- Ах, - сказала Наталья, - вот шарлатаны... как из-под земли... Мои
племянники, - сказала она Мятлеву.
- Михаил Берг-третий, - с напускной мрачностью представился поручик. -
Двоюродный племянник...
- А это Коко Тетенборн, - сказала Наталья.
- Да, Тетенборн, - засмеялся кудрявый, - вот именно, и тоже племянник.
Но я Тетенборн-второй, это во-первых, во-вторых, племянник я троюродный, это
в отличие от поручика Мишки: он Берг-третий, зато племянник двоюродный. В
этом и разница. А кроме того, он бравый ландскнехт, а я, презирающий мечи и
латы, титулярный советник, и в почтовом ведомстве нет лучше знатока...
- Успокойтесь, Коко, - сказала Наталья. - Они вам нравятся? - спросила
она у Мятлева. - Не правда ли, они милые?
Возбуждение не покидало князя, пока он выслушивал признания молодых
людей. Он все не сводил глаз с Натальи и восхищался ею, да и юноши эти,
такие разные, но, по всему, добрые, а дерзкие - так в меру, показались ему и
впрямь очаровательными...
- У вас восхитительные племянники, - сказал он. И вообще все кругом
было хорошо: и полдень раннего лета, и пустынная, неутомительная
Сергиевская, и серые в яблоках лошади перед каретой, и два невероятных
племянника, и, наконец, сама Наталья, о которой он всегда почему-то думал
дурно и уничижительно, а она, оказывается, мало того что красива, но полна
всяких удивительных достоинств, которым не сразу и название-то подыщешь.
- Мы там сидим, - крикнул Коко Тетенборн, - а они, видите ли, здесь,
под самыми окнами... Впрочем, мы наблюдали за вами сверху, - признался он. -
О чем можно говорить в течение двух часов? А? Ну о чем?.. Ваша maman
спрашивает нас: о чем это Natalie так долго, так продолжительно, так
грациозно и так нервно беседует с князем?.. Как о чем? Да мало ли о чем...
Времечко идет, а беседушка течет, не правда ли?.. Но самое поразительное,
как вы ловко договорились о встрече! Не успели вы выйти из кареты, а князь
тут как тут...
Наталья слегка покраснела.
- А не заехать ли нам в какой-нибудь второсортный трактир, где грязь,
дым, пьяные рожи и миазмы? - мрачно осведомился поручик Берг.
- Фу, - засмеялась Наталья. - Какое чудовище...
- Мой брат называет это очищением, - пояснил Коко. - Я же предпочитаю
очищаться в приличном месте, в каком-нибудь приличном, благообразном
патриархальном гостеприимном доме, на хорошей кушетке, с шампанским, чтобы
рядом была моя тетушка, да, Natalie?.. И чтобы ваша maman не знала, где
мы...
"А ведь и вправду хорошо бы завалиться в трактир, - подумал Мятлев, -
или еще куда-нибудь... Лишь бы не расставаться".
Глаза Натальи лихорадочно блестели. Возбуждение охватило всех.
- Да, да, - сказала она, подавая Мятлеву руку, - едемте, едемте скорее
куда-нибудь, хоть в трактир... хоть в грязный...
"Какие они восхитительные! - подумал Мятлев, разглядывая своих новых
друзей. - Надо ехать, надо мчаться, нельзя терять ни минуты..."
По какому-то тайному сигналу они разом устремились к карете.
Рассаживаясь, суетились, пыхтели, смеялись, наступали друг другу на ноги.
Мятлев пытался усесться рядом с Натальей, но, когда лошади тронулись,
получилось как-то так, что она оказалась на заднем сиденье, сжатая с обоих
боков своими племянниками, а Мятлеву досталось переднее сиденье, где он
устроился в одиночестве.
- Едем! Едем! - закричал Коко, целуя руки тетушке.
Она неотрывно глядела на Мятлева. Темные, глубокие, прекрасные глаза
пугали его немного, уж так, едва-едва, самую малость.
Мятлев и не заметил, как приказал кучеру ехать к себе. И сидящие
напротив не выразили никакого недоумения по этому поводу, словно давно
cговаривались ехать именно туда, в трехэтажную деревянную крепость князя.
- Тетушка, - закричал Коко Тетенборн, продолжая осыпать поцелуями ее
руки, - какая вы, однако, шалунья! Как вы ловко это все устроили! Вот
именно, с каким вдохновением... Что скажешь, Берг?
Но поручик Берг мрачно молчал, прижимаясь к тетушке. Его коротко
остриженная светловолосая голова покачивалась на ее круглом плече. Позабытая
ободранная роза терлась о дверцу кареты и теряла последние лепестки.
- Мы очень любим нашу тетю, - продолжал меж тем разглагольствовать
Тетенборн, - мы ее просто обожаем... Она наш кумир, князь. И не только
потому, что красива (мало ли красивых, черт их всех подери), но и умна, и
мягкосердечна, и не капризна, и душечка, и плутовочка, и королевочка.
Лошади летели во весь опор, карету мягко встряхивало, светловолосая
голова поручика Мишки сползала с круглого плеча прекрасной молодой женщины.
Он спал. А Коко тем временем распоясывался все сильнее и отчаяннее, и кричал
всякую несусветицу, и хохотал, и целовал Натальины руки, мягкие локотки,
водил губами по ее плечу, подмигивал Мятлеву, и Мятлев отвечал ему тем же,
хотя в другое время и выскочил бы из кареты на всем ходу, не сдерживая
неприязни, а тут ничего, и все из-за Натальи, из-за ее глубоких, темных и
вечных глаз, устремленных на него неотрывно.
Провидение продолжало плести свои хитроумные кружева, и на одной
какой-то застарелой выбоине их так тряхнуло, что, казалось, гибель
неминуема, что карета летит в Неву, но все обошлось, колеса вновь застучали,
копыта зацокали, а Наталья оказалась сидящей рядом с Мятлевым, поручик
Михаил Берг медленно поднимался с пола, а Коко Тетенборн скалил крупные
белые зубы и продолжал, как ни в чем не бывало, нести вздор и околесицу.
- Поддерживайте же меня, - попросила Наталья шепотом. - Иначе я упаду.
И Мятлеву ничего не оставалось, как обхватить ее покрепче.
- Тетушка, - крикнул Коко, - скажите по чести, вы просили кучера, чтобы
он тряхнул?.. Ну, знаешь, какова ловкачка! Мы с братцем вам этого не
забудем, тем более, что Мишка ткнулся носом в пол. Глядите, князь Сергей
Васильевич, как бы она и вас носом не уронила, держите ее покрепче! - и
захохотал. - Как приятно сжимать даму в своих объятиях, клянусь честью. О,
какое блаженство!
Графиня была тепла, тонка и упруга, и Мятлев обхватил ее еще сильнее.
- Ос-то-рож-но... - шепнула она, но не отодвинулась.
- Вот я, например, обожаю экспромты, - сказал Тетенборн. - Вот если бы
заранее сговорились, ничего путного у нас не получилось бы, ей-богу...
Сговариваешься, сговариваешься, глядь, а все наоборот, и неудачи все
какие-то, и какие-то вертепы не те, не те, и рожи постней и пакостней, не
правда ли, королевочка?
"Какие же они братья?- подумал Мятлев. - Такие разные."
Но это мимолетное сомнение тотчас оставило его, ибо карета остановилась
и они шумной вереницей потянулись в мятлевский дом.
В вестибюле застали они уморительную картину: челядь, высыпавшая на
грохот и голоса, картинно оцепенела средь мраморных туловищ, давно отвыкнув
от лицезрения разнузданных орд в стенах умирающего дома. Рыжеволосая Аглая,
подобно Диане Эфесской, с разведенными руками стояла, прислонившись спиной к
Латеранскому Марсию; Афанасий выглядывал из-за плеча Аполлона Кифареда,
словно раненый галл, пытающийся напрасно прикрыться ладошкой; и остальные -
то ли лакеи, то ли поверженные лапифы, то ли живые, то ли изваяния -
виднелись там и сям...
"Какая прелесть! - подумал Мятлев, мучительно пытаясь остановиться. И
потащил Наталью по лестнице, надеясь, что удивительные племянники затеряются
и исчезнут, тем более что, как он успел заметить, Коко Тетенборн уже повис
на рыжеволосой Аглае, делая вид, что принимает ее за мраморную фигуру, а его
братец тем временем провалился неизвестно куда.
- Скорей, скорей, Natalie! - задыхаясь, проговорил Мятлев, и они
стремительно миновали первый пролет. - Скорей, скорей... - они взлетели еще
выше, не замечая, как следом за ними, вынырнув неизвестно откуда, подавшись
вперед всем телом, громадными прыжками устремился поручик Мишка Берг.
Мятлев усадил графиню и лишь отворотился, чтобы крикнуть Афанасия, как
внизу истошно запричитала Аглая, и князь вернулся к Наталье. Графиня,
неотрывно глядя на него, сидела на широкой кушетке, окруженная счастливыми
раскрасневшимися племянниками. У поручика Берга в кулаке была зажата красная
обтрепанная, потерявшая почти все лепестки роза.
- Как у вас весело! - крикнул Коко. - Ай да Сергей Васильевич!
- А не найдется ли шампанского? - спросил Берг.
Но уже появился стол и извлеченный бог знает откуда, посеревший от пыли
кружевной саксонский фарфор; зеленели бутылки с шампанским; перезрелые
фрукты распространили по комнате душный запах, бокалы тонко зазвякали...
Графинчик с водкой встал перед Мятлевым, и он, не дожидаясь общих тостов,
жадно выпил рюмочку.
Наталья не отводила от него взгляда. Он улыбнулся ей через головы
племянников, словно попытался сказать: "Я опять разлучен с вами. Это
невыносимо". Она пожала плечами, что должно было означать: "А что я могу? Вы
же видите..." - "Да, - показал он движением бровей, - хотите, я убью их?" -
"Мужайтесь..." - прочел он в ее глазах.
Поручик Берг что-то шепнул ей, и она расхохоталась. Афанасий застыл у
самых дверей.
- Ступай, ступай, - велел Коко Тетенборн, - мы позовем.
Камердинер удалился с оскорбленным видом. Мятлев отправился за ним
распорядиться о чем-то, о чем помнил, но уже успел позабыть. Он вернулся в
комнату, и тишина поразила его. Коко Тетенборн отхлебывал шампанское и
плакал. Графини и поручика не было. На столе творилось черт знает что:
фрукты были раздавлены, бутылки пусты.
"Когда же это мы успели?" - с ужасом подумал Мятлев. Но за окнами были
уже сумерки и свечи были зажжены... Он выпил водки...
- Здравствуйте, я ваша тетя... - засмеялся Коко и вздохнул.
- Действительно, - сказал Мятлев в раздражении, - где же ваша тетушка?
Коко указал глазами на дверь библиотеки. Мятлев в два прыжка очутился
возле нее и вошел. Наталья, побледневшая и строгая, сидела в кресле. Поручик
Берг стоял перед ней на коленях. Она погладила его по голове.
- Бедный племянничек, - выговорила она с трудом. - Ну вставай же,
вставай, нас приглашают, - и уставилась на князя.
"Нельзя ли наконец сделать так, чтобы они убрались?" - спросил он
одними глазами. Она развела ладони.
Стол вновь был чист и звонок, хотя пыль на кружевном саксонском фарфоре
оставалась лежать толстым слоем.
- Поручик, - вдруг сказал Тетенборн жестко, - надеюсь, вы не забыли,
что должны мне?..
Это "вы" заставило Мятлева вздрогнуть. "Да они вовсе не братья!" -
подумал он и ощутил, что голова слегка прояснилась.
- Вы рады, что я пришла к вам? - не таясь, торопливо спросила графиня,
и Мятлев увидел, что она пьяна, но обрадовался, что она оставила своих
племянников и обратилась к нему. Все же она была неописуемо хороша. Она
улыбнулась Мятлеву, и все поплыло у него перед глазами; ее громадные зрачки
были неподвижны, и огни тысячи свечей сияли в них. Она протянула ему руку, и
он приник к ней. Графиня уже сидела с ним рядом. Далеко, едва различимые и
едва слышимые, ссорились племянники. Афанасий стоял у дверей, странно
колеблясь. На его круглой дурацкой преданной роже застыло выражение
тревоги...
- Natalie, - сказал Мятлев, не выпуская ее руки, - почему я так дурно
думал о вас? Она вздохнула.
- Где вы нашли этих племянников?
Наталья. Ах, это вчера совершенно случайно в одном доме. Они меня очень
потешали... Мы играли... Знаете, есть такая игра...
Мятлев. Знаю...
Наталья. Ну вот, мы играли, играли и заигрались... И нынче все
продолжали...
Мятлев. Чего же они не поделили?
Наталья. Меня...
Мятлев. И сейчас они делят?
Наталья. О, разве я могла предполагать, что буду сидеть с вами в вашем
доме, рядом...
Мятлев. Давайте избавимся от них...
Наталья. Не ускоряйте событий... У нас еще есть время, да?.. Я вижу в
ваших глазах безумство... Вы хотите, чтобы я тоже утопилась? Нетушки, князь,
этого не случится.
Мятлев. Господь с вами!
Наталья. У нас еще есть время... Но я хочу знать, слышите ли вы? Я хочу
знать, как мы с вами все это... Вы слышите меня?..
Мятлев не заметил, как исчезли племянники. Это его настолько
заинтересовало, что он на мгновение позабыл о Наталье. Голова кружилась,
пламя свечей раздваивалось. Вдруг он явственно услышал голос Тетенборна.
- Как вы все не можете успокоиться и распинаете меня, будто это
преднамеренное злодейство, - сказал Коко непонятно откуда. - Да в конце
концов, не вам судить о моей нравственности...
- Вы опять уводите разговор в сторону, - вяло откликнулся голос
поручика Берга. - Мы же уговорились...
- Не вам судить, не вам... И без вас вон сколько судей, вон их
сколько...
- Но мы же уговорились...
- А вы хотите, чтобы я так вот просто и отказался от своих прав?
- К черту права! - раздраженно воскликнул голос поручика Берга. - Да вы
в своем уме?.. Мы же уговорились...
Мятлев тряхнул головой. Племянники оказались сидящими на прежних
местах, будто ничего не было выпито, и вели оживленный разговор.
- Господа, - сказал Мятлев. - Вы скучаете?.. Но я немного болен и не
знаю, как вас развлечь...
Они не обратили внимания на его слова и даже не обернулись и его
сторону. Тем временем исчезла Наталья. Мятлев в отчаянии вглядывался в
колеблющиеся перед ним предметы, как вдруг увидел ее сидящей в кресле в
библиотеке. Она позвала его легким кивком. Племянники продолжали
пикироваться.
- Natalie, - сказал он, обнимая ее, - теперь-то вы от меня не улизнете.
- Молчите, - шепнула она, - нынче не до шуток.
- А эти?..
- Они уберутся, уберутся... Молчите... Их уже нет.
И действительно, за дверью стояла тишина, если не считать отдаленного
поскрипывания медленно разрушающихся стен и лестниц. В открытое окно
проникала сырость светлой петербургской ночи. Погасшие свечи продолжали
источать едва уловимый аромат.
Прошло время... Уставшие любовники спали без снов и угрызений совести.
Уже приближалось утро. Какой-то страдающий бессонницей петух, не дождавшись
назначенного часа, выкрикнул безответную молитву.
Наталья исчезла, оставив на подушке сиротливо и жеманно закрутившийся
одинокий каштановый волосок. Подушка была холодна. В дверях стоял Афанасий,
и он поведал дальнейшее.
Не просто разрушались стены, а происходила жаркая схватка между двумя
племянниками. Сначала они, не смея тревожить покой влюбленных, бросились по
дому в поисках предметов, с помощью которых смогли бы укоротить и без того
короткие свои дни. Они обыскали весь дом, увлекши для этогo и Афанасия и
доверчивую рыжеволосую Аглаю, которые, не очень-то понимая изощренное
вдохновение господ, старались им услужить, но все, что они ни предлагали,
было смехотворно и неприемлемо.
Наконец племянники, понося друг друга, обнаружили в зале второго этажа
старинные мечи, висящие на стене как украшение и дань былым достославным
временам. Под крики Аглаи и мольбы Афанасия они принялись сражаться, и
вскоре поручик Берг получил удар в грудь и, заливаясь кровью, был отнесен
Афанасием в его комнату и уложен на топчан, где ему была оказана Аглаей
необходимая помощь. Затем Афанасий бросился помочь Коко Тетенборну, которого
также не миновали кровавые раны. Коко был перевязан и отправился восвояси,
даже не спросил о судьбе своего недавнего товарища. Вернувшись, Афанасий
увидел, что раненый поручик облапил его ненаглядную супругу и, прижимая ее к
кровоточащим ранам, склоняет к самому худшему. Тут Афанасий не сдержался и,
приведя поручика в беспамятство ударом табуретки, выволок его на улицу,
оттащил от дома и прислонил к чужому забору. Милый человек, господин
Свербеев, который в этот ранний час оказался случайно прогуливающимся по
улице, по-родственному принял участие в трагедии, оттащил поручика еще
дальше, неизвестно куда. Аглая, вся в синяках и кровоподтеках, тоже пыталась
рассказать Мятлеву о нападении, но Мятлев в полном отчаянии отмахнулся от
нее и велел Афанасию продолжать.
Далее произошло следующее: Афанасий поднялся, чтобы предупредить их
сиятельство о кровопролитии, как тут же увидел, что их сиятельство графиня
выходят из библиотеки, заспанные все такие и неприбранные, и торопятся
уехать, а где двери, понять не в состоянии. Пришлось бежать на улицу, и
кликать извозчика, и отправлять их сиятельство, которые все были недовольны
и бранились... А чего были недовольны? Будто не в доме их сиятельства князя
изволили ночевать, куда и госпожа баронесса Фредерикс сами, бывало,
приезжали... Затем уже и в самом деле наступило утро, и он, Афанасий, решил
предстать перед их сиятельством князем, чтобы поведать о ночных
происшествиях.
Все это было столь фантастично и нелепо, что Мятлеву захотелось
убедиться в том, что это был не сон, что племянники действительно тузили
друг друга, а Наталья была снисходительна... В субботу вечером он не
отказался отправиться в один из домов, где почти забытые им его
соплеменники, оказывается, с прежним первобытным упрямством предавались все
тем же утомительным и однообразным удовольствиям. Он надеялся увидеть
графиню Румянцеву и, может быть, даже из ее уст услышать подтверждение
случившемуся. Она была там, окруженная своими подругами, из которых
старшинством и многоопытностью выделялась Кассандра. Мятлеву показалось, что
едва он вошел, как музыка тотчас прервалась и взоры всех обратились в его
сторону. "Эге, - подумал он с неприязнью, - какой пассаж!" Было похоже, как
будто его раздели и окунули в бассейн с ледяной водой.
Он нашел среди мужчин нескольких знакомых и присоединился к их группе.
Разговор тотчас переключился на события минувшей ночи. Не слыхал ли князь,
что поручик Берг был жестоко избит кем-то в каком-то доме? Говорят, что
Natalie Румянцева замешана в эту чудовищную историю... Мятлеву стоило
больших усилий сохранять самообладание. Он улыбался, кивал и одновременно
пытался сообщить Наталье свое непременное желание видеть ее, спросить,
сказать, удостовериться... Но взгляд ее блуждал и на нем никак не
останавливался. Наконец терпение его истощилось, и он незаметно выскользнул
из залы. В дверях он еще раз обернулся. Глубокие темные глаза графини
Румянцевой, полные тягучей коровьей печали, были устремлены в его сторону.
Через несколько дней пришло короткое письмо, и из сумбура упреков и
восклицаний до сознания дошло несколько строк: "...теперь я опозорена. Моя
любовь к вам стала достоянием общества. Моя честь запятнана, и только вы
один в состоянии спасти меня. Спасите меня!.. Я надеюсь, что не буду
вынуждена искать защиты на стороне. Снизойдите к моим мольбам..."
Мятлеву послышались в письме интонации Кассандры. Он заторопился к себе
в Михайловку, подальше от сумасбродного Петербурга. Перспектива спасать
графиню Румянцеву столь неоригинальным способом, на который она намекала, не
улыбалась ему. Он взял с собой Афанасия и Аглаю, был с ними добр, учтив и
словоохотлив, и все - чтобы как-то оправдаться перед самим собой и утишить
больную совесть. За всю дорогу супруги, однако, не обмолвились почти ни
словом, и, что Мятлев ни предпринимал, чтобы хоть как-то сблизить их, они
оставались друг к другу холодны и безучастны.
Не успели они приехать, разместиться, надышаться ароматом хвои, свежего
сена, прогретого летним солнцем, почти забытого дома, как из Петербурга
пришло предписание князю Мятлеву поспешать обратно в столицу. Граф Алексей
Федорович Орлов, жандармский командир, как его именовал хромоножка, и старый
приятель отца Мятлева, просил не медлить.
Мятлев и не медлил, ибо сборы были легки, а приглашение всесильного
помощника государя непрекословно. И они воротились к пенатам.
- Я уж и не знаю, как вас величать, - улыбнулся седеющий граф, -
когда-то вы были для меня просто Сережей... А теперь вы не так уж и
молоды... В вас есть что-то от отца, впрочем, немного. Лично я никогда бы не
осмелился нарушить вашу поездку. Мы живем в обществе слухов. О вас их ныне
более всего. Следовало бы не придавать им значения. Но, когда их слишком
много, тут впору и растеряться. Вы ведь живете все там же? Как крепко
строили в былые дни. Поглядите-ка, деревянный дом, а стоит - не шелохнется.
Я бывал в этом доме. Хотя не знаю, по нынешним представлениям о комфорте, не
очень ли он устарел?.. Это кто же у вас там утопился, дворовая? Говорят,
даже будто дама... У вашего батюшки дом был всегда полон. Вы любите
уединение... Да, теперь эти два шалопая, говорят, дубасили друг друг старыми
мечами в кровь... Государю, конечно, это стало известно. Он о вас имеет свое
представление, хотя, может быть, несколько преувеличенное или даже
искаженное...
Граф Алексей Федорович беседовал стоя. Природа наделила его высоким
ростом. К старости он обрюзг, но за собой следил, подражая Николаю
Павловичу. Природа постаралась и обрамила его широкое лицо роскошной
седеющей гривой, чтобы придать ему сходство со львом, но она не забыла также
слегка заострить его крупный породистый нос, намекая тем самым на малую
толику лисьего, свойственного ему, как и всякому высоко взлетевшему сыну
человеческого племени; а многотрудный и изощренный опыт наполнил его глаза
сиянием мудрости; и все это вместе с крупным ртом, тронутым едва заметной
улыбкой, впечатляло...
- В наши обязанности не входит наблюдать за частными пристрастиями
жителей империи, - сказал старый лев, - однако государю было угодно, чтобы я
разобрался в этом во всем и сделал вам внушение. Его императорское
величество не пожелал лично беседовать с вами. Благо, скажу вам, благо. Я
было сперва оторопел, предвидя такую возможность, чем все это могло бы
кончиться... Нисколько не посягая на ваши склонности, я хочу, чтобы вы
поняли всю степень ответственности, лежащей на плечах государя, за
благоустройство подданных... в меру своих сил... как-то... ситуация...
больше... меньше...
И тут граф обомлел. Князь Мятлев, виновато улыбаясь, глядя в сторону
отрешенно, извлек смятые ассигнации и протянул их шефу жандармов.
- Что с вами?! - возмутился Орлов, отступая. - Вы что?.. - Он хотел
было вызнать адъютанта, но чрезвычайная бледность, распространившаяся по
лицу Мятлева, удержала его, и он подставил князю кресло.
- Вы меня очень обяжете, - пролепетал Мятлев в прострации и уселся в
кресло, - прошу вас...
Старый лев заметался, но внезапно все миновало так же, как и началось,
и лицо Мятлева приобрело прежний вид, и он поднялся.
- Вот так, таким образом, - сказал Орлов с ужасом, делая вид, что
роется в бумагах, однако наблюдая, как Мятлев с видом затравленного волка
озирается по сторонам. - Вот так, мой милый князь, - повторил шеф жандармов,
возвращаясь к разговору, - не смею задерживать вас и надеюсь, что вы
постараетесь впредь держать свои дела en ordre...*

* в порядке фр.

Покинув графа Орлова, Мятлев поклялся не подавать более повода к столь
унизительным для его самолюбия свиданиям, в мыслях не имея даже, что
коварная судьба еще не раз столкнет его с графом при еще более печальных
обстоятельствах.
Прошло несколько дней, и, казалось, ничто уже не предвещало грозы, как
вдруг пришло новое письмо от Натальи Румянцевой, белый надушенный конверт -
белое легкое облачко, предшествующее тучам. Самих туч Мятлев еще не видел,
однако ощутил, как пахнуло сыростью, и душа его затрепетала, подобно
кленовому листу.
В письме были такие строчки "...Князь, Вы предали меня. Разве не Вы
клялись мне в любви? Не Вы ли обещали мне свое покровительство? Я брошена
Вами на произвол судьбы... Боюсь самого худшего. Откликнитесь..."
Впервые щепетильность и благородные чувства Мятлева не дрогнули даже от
этого отчаянного сигнала. Но история на этом не завершилась...

29

(Из Москвы в Петербург, от Лавинии - Мятлеву)
"...Пишет Вам человек, о коем Вы, верно, давно позабыли, а он Вас не
забыл и не забывал никогда. Мы живем теперь в Москве, и бог знает, сколько
еще проживем. Мы живем в Арбатской части в Староконюшенном, в доме господина
Ладимировского.
Когда он меня встречает, сразу начинает улыбаться и расспрашивает про
мою жизнь в Петербурге, а моих ответов не слушает. Или берет меня за руку и
говорит: "Какая ручка, совсем как у взрослой барышни... Впрочем, вы и есть
взрослая барышня..." Maman нервничает, когда это видит. Вообще, когда она
видит, что мужчины оказывают мне внимание, у нее начинаются приятные
сердцебиения, но в этом случае она нервничает и даже просила господина
Ладимировского руки мне не пожимать. Вообще все они липкие люди...
В январе мне исполнилось пятнадцать лет, и вдруг выяснилось, что я для
maman - готовая невеста. Это меня даже не оскорбило, а удивило. Она мне
сказала: "Ты разговариваешь с мужчинами так, как будто ты перед ними в
чем-то виновата, а ты должна разговаривать с ними так, как будто они тебе
должны". Я сажусь перед зеркалом, вспоминаю Петербург, Вас и говорю ей,
которая там, внутри: "Что ж ты, дурачок, ван Шонховен, пригорюнилась?
Держись, дурачок..." Это мне всегда помогает.
Самое ужасное, что моя тетка Калерия ходит за мной по пятам и
сопровождает меня всюду, даже в пансион и из него. На масленицу был бал в
Благородном. Там было довольно весело, лотерея и фанты, но, когда собирались
туда, maman очень нервничала, что я худа и невыразительна.
Господи, как я разболталась. Мне стоило большого труда решиться Вам
написать, а как села - не остановиться. Но ведь я пишу Вам, как моему
старшему другу, просто все описываю из моей жизни, вот и все.
Господин ван Шонховен"

(Из Петербурга в Москву, от Мятлева - Лавинии)
"...Господин ван Шонхове", что же с Вами приключилось?! Где же Ваш меч
и щит? А ко всему - Вам уже и пятнадцать!
В один прекрасный вторник, не успел я позавтракать, как Афанасий подал
мне Ваше письмо, которое меня очень обрадовало, и показалось, будто вспыхнул
свет в этом беспросветном мраке.
Я часто думал о Вас, а особенно в трудные минуты. Мне казалось, что
вот-вот Вы появитесь и мрак рассеется. Какие это силы занесли Вас в Москву?
Долго ли еще Вам мучиться в Первопрестольной?
Что касается господина Ладимировского, то вот Вам мой совет:
поглядывайте на него иронически - это его сильно озадачит, и он лишится
наглости.
Ваша maman, видимо, как все maman: они только и мечтают, как бы
поудачнеи выдать дочерей, особенно когда единственная.
В одну из печальных минут я попробовал, памятуя о Вашем опыте, тоже
усесться перед зеркалом и попенять тому, который там, внутри, на его слишком
досадную беззащитность. Я сел. Но что же я увидел? Передо мной расположился
почти старик и глядел на меня отчужденно. Я принялся было уговаривать его и
убеждать, но он только криво усмехнулся и стал глядеть мимо.
Иное дело Вы. Ваша vis-a-vis молода, стройна, красива, на нее и
глядеть-то приятно, ее и уговаривать лестно. А тут?
В Петербурге все без изменений, если не считать Вашего отсутствия. Парк
совсем зарос. Нева мутна. Дом мой прогнил окончательно. Общество разъехалось
по дачам и деревням. Теперь по Неве ходят пароходы до Царского. Я совершил
массу глупостей, впрочем, как всякий нормальный человек, но за это, как
оказалось, я должен расплачиваться, и не перед самим собою, а перед
обществом..."

30

Но история не завершилась отчаянным воплем обманутой графини, и в один
прекрасный день Наталья Румянцева потребовала свидания. Как это часто
случается (то ли день был хорош, то ли совестливая натура Мятлева оттаяла,
то ли отдаленные намеки на возможные сложности в судьбе графини возымели
свое действие), он внезапно ощутил в себе прилив бодрости, горячее раскаяние
затопило его окаменевшую душу, и ему захотелось, как говорится, положить
свою надежную ладонь на ее хрупкое доверчивое плечико.
Наталья была обворожительна пуще прежнего. Ее сдержанность понравилась
ему. Он вообще в этот день был склонен восхищаться. Ее лицо, более бледное,
чем обычно, показалось ему безукоризненным. В первую минуту она оглядела его
с легким любопытством, и он понимающе улыбнулся в ответ, но тут же она
словно его позабыла, а князя охватила легкая растерянность.
- Я надеюсь, - сказал он снисходительно, - что вы не сошли с ума, чтобы
мечтать о потере независимости в обмен на жизнь по образцу ваших подруг,
притворяющихся счастливыми.
На это она ничего не ответила и даже не обернулась в его сторону,
отчего растерянность его усилилась. Когда он скашивал глаза, он видел ее
профиль, и в нем было что-то такое, что могло толкнуть на безрассудство. "А
не мешало бы ей быть попроще, - подумал он. - После всего, что произошло,
она могла бы и умерить свое кокетство". Но эта мысль не успокоила его, ибо
рядом с ним шла женщина, сгорающая, как он догадывался, от тоски, с
фанатичностью уверовавшая в свое будущее.
Они медленно следовали вдоль ограды Летнего сада, и прохладный ветерок
с Невы был бессилен охладить их возбужденные души.
- Кроме того, - продолжал он, окончательно теряясь, - вы думаете,
что?.. Вы что думаете?.. Что общество сможет правильно оценить ваши
пристрастия?.. Вы думаете?.. Вы надеетесь?..
Ему показалось, что она усмехнулась. Ему захотелось заглянуть в ее
глубокие темные глаза и поцеловать мягкие горячие губы. Ее профиль был, как
всегда, слегка надменен. Вдруг он вспомнил ее записочки, разговоры в свете,
свои собственные домыслы - и сказанное им нынче выглядело нелепо. Власть
приобретается в обмен на чужую независимость, а он несет пустопорожний
вздор.
Они остановились у парапета. Внизу лениво текла Нева. Деревянный
пароход торопился мимо, офицеры и дамы махали с палубы зонтами, фуражками,
перчатками неизвестно кому. Набережная была пустынна, если не считать
мужика, несущего на спине бочку. Лицо его было залито потом, и на расстоянии
ощущался сильный и тошнотворный запах рыбы не то от него, не то от бочки.
- Ну? - сказала женщина, стоящая рядом с Мятлевым.
Он суетливо обнял ее за талию. Она прижалась к нему, предварительно
оглядевшись. Набережная была пустынна.
- Вы все еще думаете, что я принесу вам несчастье?
Она оборотилась к нему. Ее глубокие темные глаза покачивались перед
ним. Он слышал ее прерывистое дыхание, и ее маленькая настойчивая ручка
прикасалась к его затылку легким нервным прикосновением.
Когда нас начинают обуревать страсти, как увлажняются наши глаза, каким
голубым туманом подергиваются безумные зрачки, как лихорадочно бьется о зубы
кончик языка, будто зверек, изготовившийся к прыжку; и тело наклоняется
вперед, и шея становится длиннее и напряженнее. Если взглянуть со стороны,
потеха, да и только: это двуногое, кажущееся олицетворением самоуверенности
к даже наглости, истерзанное болезнями, законами, унижени-ем, преследуемое
ужасом и сомнениями, густо припудренное, чтобы хоть как-нибудь скрыть
землистый оттенок лица, завитое и напомаженное; это существо, обутое в
широченные ботфорты или втиснутое в кринолин, а все для того, чтобы не видны
были тонкие кривые ножки, с помощью которых оно бежит неизвестно куда; это
высшее среди движущихся, не отказывающее себе в удовольствии совершать
грехи, чтобы потом долго и утомительно раскаиваться в них, втайне кичащееся
собой и презирающее своих собратьев, а наяву распинающееся в любви к ним и в
отвращении к себе самому; владеющее сомнительным опытом любви и обремененное
переизбытком коварства, как оно воспламеняется, когда его обуревает страсть
обладать, властвовать, повелевать, благодетельствовать или вызывать к себе
жалость.
Мужик уронил бочку. Наталья вздрогнула. Мятлев поспешил отдернуть руку.
Из бочки вывалилась перламутровая безголовая рыбина.
- Ваши письма, Natalie, - сказал Мятлев, - повергли меня в уныние. Ну
что это, в самом деле, что это вы вздумали, Natalie, писать мне эти письма?
Разве я похожу на жениха? Позвольте... Может быть, этот самый Коко или этот
самый ваш поручик Берг... позвольте... С чего это вы могли меня так
представить себе?
Внезапно раздалось цоканье подков. Старая, облупившаяся коляска не
спеша проследовала мимо. На заднем сиденье, томно откинувшись, покоился
поручик Катакази в голубом мундире. Он спал.
- Он спит, - сказал Мятлев, провожая коляску взглядом.
- Не могли бы вы крикнуть мне извозчика? - спросила графиня холодно. Ее
лицо было крайне бледно, и оттого она казалась еще неотразимей, чем
когда-либо.
- Мы можем доехать до моего дома, - сказал Мятлев. - У вас мигрень?
- Я сама о себе позабочусь, - процедила она. - Я хотела услышать от вас
слова утешения и дружбы, но вместо этого... Я пришла поплакаться вам о моем
несчастье, а вы оттолкнули меня, как шантажистку...
Деревянный пароход возвращался обратно. Весь сотрясаясь, он летел по
невскому простору. Уже другие счастливчики стояли на его ветреной палубе, и
там среди них Мятлев увидел себя рядом с графиней Румянцевой. Она была в
розовом платье, он же в безукоризненном сюртуке из китайской чесучи, и
широкая улыбка не покидала лица бывшею кавалергарда.
Она торопливо уселась в подвернувшийся экипаж, бледная и надменная, но
в глубоких глазах вновь промелькнуло что-то жалкое, и еще что-то в ее лице
вдруг показалось Мятлеву несовместимым с представлениями о ее красоте.
В течение нескольких дней он отсиживался в своей разрушающейся
крепости, но любовь графини Румянцевой оказалась столь велика, безбрежна и
прихотлива, что он просыпался по ночам, воображая, как она прекрасна и
одинока. И поэтому, когда она, пренебрегая приличиями и возможными
кривотолками, вдруг явилась к нему, минуя все ворота, запоры, цепные мосты,
обвораживая стражу и голодных львов, он даже не удивился...
- Я очень тороплюсь, - сказала она, возникая на пороге его обители, - я
привезла вам приглашение на обед, maman будет очень рада видеть вас, - она
говорила легко, как в сказке; в столь же легких движениях ее сквозила
уверенность. - Я не доверилась лакею и привезла приглашение сама. Так
надежнее. Вы рады?
Розовый конверт скользнул на стол, словно прилетел сам, а она исчезла,
успев подарить ему одну из своих самых многозначительных улыбок.
Когда я подтрунил над ним, он вдруг вспылил и заявил, сам себе не веря:
- Это все, чтобы не потерять моего расположения, я ей нравлюсь. Теперь
ей ужасно возвращаться к этим тетенборнам и бергам, да потом, я ей
нравлюсь... Я у них обедал, и все было мило. Чего же еще?
Она подарила ему прелестное небольшое полотно работы Натуара, на
котором лукавый изнеженный Амур натачивал грубую стрелу, вполне пригодную
для подлинного убийства. Затем ее хлопотливые ловкие руки поставили на его
столик витиеватый серебряный подсвечник - печальный остаток уничтоженного
знаменитого "орловского сервиза". "О, какое сумасшествие!" - содрогнулся он,
но не подал виду. Затем изысканно, как могла, она отобрала у него невзрачный
перстень - грустную память о старике Распевине, рожденном на Сенатской
площади и кончившем свои дни при Валерике. Мятлев пытался было отстоять свою
честь, но Наталья, преисполненная любви, заверила его, смеясь, что она не
посягает на фамильные реликвии.
- Тем более, - шепнула она убежденно, - что это подарила женщина.
Он, досадуя, рассказал ей историю старика Распевина. Она прослезилась,
жалея старика, но перстень не вернула.
- Нетушки, князь, - погрозила пальцем, - это трогательно, но не
убедительно. Не получите.
При этом было множество самозабвенных поцелуев, и ничтожных колких
поцелуйчиков, и объятий, и прикосновений, и всяческих намеков. Афанасий и
Аглая с вытянутыми лицами кружились тут же, стараясь ей угодить. Дом трещал
сильнее. Господин Свербеев встречал ее внизу в распахнутой рубашке, весь в
поту от чая и сосредоточенности. Это он водил ее средь мраморных фигур,
терпеливо разъясняя их достоинства, а когда она пожелала все это сдвинуть во
мрак, чтобы вестибюль был шире и элегантней, смеялся вместе с ней, наблюдая,
как молчаливые слуги, надрываясь, исполняют ее волю.
Когда Мятлев пытался вступиться за бессловесный мраморный народец, она
тотчас пресекала его попытки:
- Нетушки, mon chere, это все разместится там, а здесь должно быть
пространство.
- Пространство, - поддакивал господин Свербеев.
- Вы к этому так уже привыкли, что не видите, как это дурно, -
продолжала она. - Посмотрите, ведь теперь лучше?
- Они вас жалеют, - поддерживал благородный шпион.
И Мятлев разводил руками и получал свою долю стремительных поцелуев,
каждый из которых закреплял маленькие достижения ее любви.
Так прекрасная конкистадорша, попробовавшая мятлевской крови, все шла и
шла в глубь его территории, и он отступал с кучкой своих бронзоволицых
братьев, и их изысканные стрелы были бессильны против ее мушкета.
"Любовь это или притворство? - думал Мятлев, прихлебывая из рюмочки. -
Любовь или притворство?.."
Неистовствуя в разрушающемся доме, Наталья, словно обезумевшая лань,
все время натыкалась на гигантское полотно, где ее настойчивые предки
теснили наивных туземцев во имя совершенства грядущего, и всякий раз облик
печального европейца среди коричневых тел приостанавливал ее разбой. Наконец
она не выдержала, и Мятлев, слегка расслабленный водкой, выдал фамилию
знаменитого государственного преступника, воскрешенного на полотне усилиями
лукавого мазилы.
- Господи, какая чушь, - поразилась она, не придавая значения фамилии.
- Это шутка? Он жив?.. Да вы с преступниками общаетесь...
- Видите ли, Natalie, - сказал он серьезно, - этот человек казнен в
давние годы, но я хочу иметь его портрет. Вы меня очень обяжете, если никто
об этом...
- Я слышала, - сказала она, - это было в год моего рождения... Он жив?
- Он казнен...
- Ах да, вы же говорили...
Он снова всматривался в ее прекрасное лицо, не понимая, что в нем могло
вызывать досадное ощущение несовершенства. Линии были так безукоризненны,
каждая деталь так пропорциональна, что трудно было объяснить это внезапное
раздражающее чувство. Сначала он подумал, что это вызвано ее чрезмерной
бледностью, но в то же время, когда б не она, это лицо было бы просто
сверхъестественным. Наконец ему удалось обнаружить в этом чуде природы
крохотный изъян, который вот уже много дней ускользал от его затуманенного
взора, не давался, но постепенно проступил явственней, и Мятлеву уже не
стоило большого труда определить его. Нижняя челюсть графини, чуть более
крупная, чем было нужно, едва заметно утяжеляла это восхитительное лицо, и
не глубокие темные глаза, оказывается, придавали ему царственную
надменность, так удивлявшую Мятлева, а именно она, эта несущественная
деталька, просмотренная природой.
- Охота вам хранить память об этом, - засмеялась она, кивая на полотно,
- это ему не поможет...
И Мятлев увидел, что изъян, обнаруженный в ее лице, значительней, чем
показался в первую минуту.
"Я мог бы отправиться в Москву, развеяться и затеряться, - подумал
Мятлев, - любой московский булочник счастливее меня".
- Все по дачам, и лишь вы один в пекле, - сказала она. - Приезжайте к
нам... приезжайте к нам... приезжайте к нам..
- Только и жить в Петербурге, когда все по дачам, Natalie, только и
жить...
- Когда мы будем вместе, я не позволю вам раскисать, - сказала она без
тени смущения. - Я хочу, чтобы вы были счастливы... - Тут он счел своим
долгом поцеловать эту молодую самоуверенную постороннюю даму. Она приняла
это как должное и сказала: - Я хочу вас обрадовать - у нас будет
очаровательный baby.
Мятлев ощутил сердечный удар, и дыхание на минуту оборвалось.
Предполагать, что виновником этой радости мог быть какой-нибудь поручик
Мишка Бepг или Коко Тетенборн, было бы чудовищным, и он подумал в отчаянии
"Господибожемой!" - но сказал очень спокойно, играючись, даже, кажется,
улыбнувшись:
- Natalie, вы шутите, я не гожусь для роли, которую вы мне
предназначили, - и отхлебнул водки.
Ее караковые застоявшиеся жеребцы подхватили коляску и понеслись, не
касаясь земли, вместе со своей хозяйкой, слишком надменной, чтобы позволить
себе разрыдаться, и слишком красивой, чтобы поверить, что она может быть
нелюбимой или отвергнутой.
"Женщина с тяжелым подбородком не может не быть деспотичной", - записал
он в своем дневнике и надумал, не откладывая, отправиться в Москву на прием
к знаменитому доктору Моринари с единственной целью успокоить свою совесть,
ибо не верил в способность медицины избавить его от печального последствия
тяжелой раны, полученной при Валерике.

31

В течение, пожалуй, десяти дней Петербург был спокоен и молчалив.
Графиня Румянцева, эта шалунья, не подавала признаков жизни, то ли
смирившись с его решительностью, то ли готовя новые козни. Как бы там ни
было, Мятлев, посвежевший и помолодевший, наверное, оттого, что появилась
хоть какая-то идея, выправил бумаги, велел заложить карету, нетерпеливым
жестом указал Афанасию на ее дверцы, уселся сам, и они покатили на юг, к
Москве, оставив Северную Пальмиру в гордом одиночестве.
Покуда продолжалось их путешествие, Лавиния, собравшись с духом, писала
князю ответное письмо, высунув кончик языка от непривычного усердия. В
письме, если отвлечься от приличествующих этому жанру обязательных
условностей, были и такие строки:
"...Ваше письмо было подобно бомбе. Несносная Калерия, конечно,
пробралась в мою комнату, увидела его, прочитала, побежала к maman. Я
требовала, чтобы они отдали мне его, но они и слышать ничего не хотели. "Ах,
ах, кто он? Почему? С каких пор?! Ты себя позоришь! Какое легкомыслие! Я
буду жаловаться государю!.."
Я ушла к себе и заперлась. Они бушевали за дверью. После всего меня
посадили на длинную тяжелую цепь, чтобы я не вздумала жить по-своему.
Пусть Вас это не смущает. Пожалуйста, пишите мне. Пишите на имя моей
подруги Екатерины Балашовой в Кривоколенном, в собственном доме.
Теперь забудем о неприятном. Я очень смеялась, когда читала, как Вы
усаживались перед зеркалом. Да разве Вы старик? И почему тот, внутри, от Вас
отворачивался? Мне Вас стало очень жалко, потому что Вам этот способ не
подходит.
Мы пробудем в Москве до рождества. Так говорит maman. У нее тут
какие-то дела, в которые она меня не посвящает. Представляете, все лето в
жаркой и пыльной Москве из-за чего-то такого, что, наверное, не очень-то и
нужно, если не считать вишневого варенья, с которого я снимаю пенки. И
все-таки мне сдается, что maman твердо решила устроить мое счастье и за моей
спиной об том хлопочет. Мне даже подумать страшно. Конечно, я бессильна
спорить с ней, но если это случится, я тут же утоплюсь или приму яд.
Впрочем, я ничего этого не сделаю, а попросту убегу из дому с каким-нибудь
веселым гусаром.
Вам, наверное, смешно читать мои письма. Наверное, было лучше, когда я
была ван Шонховеном. Я бы так хотела явиться к Вам снова в армячке и с мечом
и видеть, как Вы недоумеваете. Но что же делать? Возврата нет.
Представляю, когда даст бог свидеться, каким я Вам покажусь
страшилищем. Видеть себя не могу! Какой сюрприз было Ваше письмо. Теперь
maman все время рассказывает о Вас всякие ужасы.
У нас был доктор, который посоветовал мне купаться и вылеживать на
солнце. Мы для того ездили на Фили. Когда ехали через лес, видели волка,
такого же тощего, как я. Он убежал.
Все-таки из всех, кого я знаю, Вы самый умный и самый приятный. А уж
когда господин Ладимировский встречается, тут даже и сравнивать невозможно.
Вот что значит дурное воспитание. Maman утверждает, что у меня тоже дурные
склонности, так как я осмелилась с Вами переписываться. Считаете ли Вы, что
это дурно? Вам хоть немножечко приятно получать от меня письма?..

Господин ван Шонховен.

P. S. Если случится Вам попасть в Москву и Вы ненароком пройдете мимо
нашего дома и услышите из-за ограды лай, не пугайтесь: это я сижу посреди
двора на цепи и лаю от тоски и отчаяния".

32

В Москве дышалось легче, чем в Петербурге: дворцовые флюиды достигали
Первопрестольной с опозданием и в ослабленном виде, однако и здесь вершился
произвол, ибо господин ван Шонховен, старинный друг, сидел на цепи. И хотя
Мятлев не успел получить этого отчаянного и смешного письма, но чем ближе
экипаж приближался к Москве, тем все отчетливее виделись нехитрые способы, с
помощью которых бойкие одиночки должны были утрачивать свою бойкость. Бедная
Лавиния!
И он представлял себе нелепый дом господина Ладимировского и
грязно-зеленый забор, за которым в пыльном дворе, прямо посередине, закрыв
ладонями лицо, рыдает господин ван Шонховен с ошейником на тонкой шейке.
Картина эта не повергла его в ужас, он даже рассмеялся, вступая на
Арбат, уже издалека ощущая сильный запах вишневых пенок и слыша, как
позвякивает цепь.
В те дни Москва была еще наполовину пустынна, но уже кружилась ранняя
осень и первые осторожные караваны, звеня колокольчиками, стекались к
столице из ближних и отдаленных поместий. Было самое время жить среди
соплеменников, не задевая их локтями, жаловаться богу, не боясь, что тебя
освищут, и освобождать посаженных на цепь.
Покуда Афанасий бил мух в гостинице у Охотного ряда, Мятлев
торжественно вступал в Староконюшенный переулок, радуясь, что эдакая
проказливая фантазия вдруг овладела им в Петербурге и теперь водит, подобно
лешему.
О докторе Моринари, который был предуведомлен и ждал его, Мятлев
старался не думать, полагая, как уже неоднократно бывало за долгие годы, что
болезненный приступ авось больше не повторится, а ежели и повторится, то это
все так малообременительно и, в сущности, неопасно, что, право же, нет
смысла связывать себя хождением по эскулапам, дурея от карболки, долго и
мучительно объяснять свои сомнительные болячки, вместо того чтобы
наслаждаться поездкой и представившейся возможностью пофантазерить...
Дом господина Ладимировского возвышался за кокетливой чугунной оградой
и вовсе не походил на жалкое строение, созданное лихорадочным воображением
князя. Это был просторный двухэтажный дом, построенный со вкусом и любовью,
с ложной колоннадой в самых изысканных традициях русского ампира, с
колоссальными окнами второго этажа, распахнутыми на солнце, с нарядным
подъездом, выходящим в тенистый сад, где знаменитые московские липы росли,
окруженные гигантскими кистями душистого табака, а по отличным английским
дорожкам прохаживалась молодая особа в розовом платье и такой же шляпе с
непомерно широкими полями - розовое облачко в зеленой тени.
Теперь он спросит, кажется, госпожу Тучкову... Кажется, так. И господин
ван Шонховен, появляясь в дверях, сделает большие глаза... Молодая особа
приблизилась к ограде и сделала большие глаза.
- Это вы? - изумилась она нараспев, и Мятлеву ничего не оставалось, как
вбежать в сад.
Какое удивительное зрелище - эта барышня в розовом платье с большими
серыми глазами, прижавшая к груди два кулачка, как некогда...
Господибожемой!.. Уж вы не дочь ли той бедной женщины? Не сестра ли?.. Еще
не дама, но уже и не господин ван Шонховен. И этот ампир, и ограда, и чистые
окна, за которыми покой, и безупречные английские дорожки - уж не обман ли
все это? А помните ли вы, как именно вы пожаловали ко мне в несколько
потасканном армячке, как я теперь понимаю, с дворового мальчишки? А как мы
распивали чаи? А помните ли вы, как вы уходили одна по глубокому снегу,
размахивая мечом, и ваши следы ложились ровно, цепочкой, подобно стреле
(признак удачливости), да, да... А я вот в свои тридцать три года
по-прежнему неудачник и приехал специально затем, чтобы пожаловаться вам,
моему старому другу, а кроме того, я предполагал, что возьму вас за руку и
мы отправимся, ну, например, в зверинец или на карусели, но вы так
повзрослели, что это теперь смешно - брать вас за руку и вести в зверинец.
Правда, вы такая худенькая, почти такая же, как вы мне писали, и щечки у вас
несколько впали, но московский климат вам, видимо, впору: вон вы как
повзрослели, как вы стройны, как многозначительно расположились ваши уже не
детские ключицы и в выражении вашего лица появилось нечто такое, что уж вас
за руку не возьмешь и на карусели не сводишь, а настоящие молодые люди, я
имею в виду настоящих молодых людей, не смогут вас не заметить, и теперь вам
предстоят сложные дни... А я по-прежнему в плену обманутых надежд и все
почитаю за безделицу, кроме, пожалуй, того, что мне недоступно... А помните?
А помните?.. Я-то думал, вы посреди печального двора прикованы цепью, а у
вас тут английский сад и такая прелесть вокруг, что мне, пожалуй, можно было
бы и не спешить...
- Неужели это вы? - засмеялась Лавиния, краснея. - Какой сюрприз!
...И все же в вашей улыбке не столько радость, сколько недоумение, и,
конечно, могу себе представить, как нелепо мое появление, ибо быть вашим
опекуном как-то уже неловко: вон вы какая взрослая, вас в зверинец не
поведешь...
- И вы приехали, чтобы увидеть меня? Какие шутки, - сказала она
нараспев.
- Какие уж тут шутки, - усмехнулся Мятлев, трезвея от собственной
бестактности. - Впрочем, если вам угодно, я действительно приехал по делам
и, проходя, увидел вас за оградой. Всегда приятно встретить старого друга...
Она поминутно оглядывалась на дом, и он понял, что нужно уходить,
покуда несносная Калерия не вывалилась из грозовых туч с молниями и громом.
- Как жаль, - сказала она с досадой, - завтра у нас пикник... А вот
кто-то уже идет... Мы сейчас едем... мы приглашены... впрочем, вы их не
знаете... Вы еще придете? - спросила вежливо.
- Как сложатся дела, господин ван Шонховен, как сложатся дела.
- А-а-а, - протянула она и сделала шаг назад.
За оградой остановились три поместительные коляски, каждая четверней.
Кучера в малиновых шляпах, один другого безупречней, уставились с козел на
дом господина Ладимировского.
- Ну вот, - сказала она, снова отступая на шаг, - вот все и идут.
Это прозвучало как сигнал к бегству, но, удивительное дело, убегать не
хотелось, а было озорное любопытство, перемешанное со стыдом и горечью
напрасных сожалений о глупых петербургских фантазиях, погнавших его в
дорогу.
И вот дверь дома распахнулась, и из нее в зеленую мглу липового сада
вытекла пестрая вереница незнакомых мужчин и женщин и потекла по аккуратной
дугообразной дорожке, так что Мятлев очутился как бы в центре этой дуги, и
все невольно оборотились в его сторону. Поняв, что бегство бесполезно и
унизительно, он приготовился к самому худшему, однако бури не последовало.
Напротив, госпожа Тучкова, оказавшаяся обворожительной полячкой, едва ли
старше Мятлева, а по виду даже уступающая в возрасте, поклонилась ему
благосклонно и подошла без всяких церемоний, с радушной улыбкой. Пестрая
элегантная вереница тотчас смешалась, и все с любопытством окружили князя.
Среди присутствующих он узнал поручика Мишку Берга и Коко Тетенборна, одетых
с иголочки в цивильное. Они сухо поклонились ему, будто и не были знакомы.
Он хотел расхохотаться, вспомнив их незадачливый поединок, как вдруг увидел,
что Лавиния, оставшаяся несколько поодаль, приподнялась на цыпочки и с
напряжением всматривается в его сторону. Присутствие этих великосветских
прощелыг показалось ему подозрительным, и действительно, в тот же момент
поручик подошел к пунцовой Лавинии и демонстративно подал ей зонт.
- Представьте, maman, - задыхаясь, проговорила Лавиния, - князь Сергей
Васильевич проходил по делам и увидел меня за оградой.
- Давно ли вы в Москве? - поинтересовалась госпожа Тучкова, не придавая
значения словам дочери. - Мы были бы рады видеть вас завтра на пикнике.
Нынче мы, к сожалению, уезжаем.
Гости, насмотревшись на знаменитого возбудителя пикантных слухов,
медленно рассаживались по экипажам. Поручик Берг и Коко Тетенборн увели
Лавинию, которая, как показалось Мятлеву, пыталась оглянуться. Госпожа
Тучкова и Мятлев остались вдвоем.
- Как странно, - сказала она, - в Петербурге мы живем по соседству, а
случай не сводил нас, и именно здесь, в этом гигантском муравейнике, вам
удалось столкнуться с Лавинией, - и при этом посмотрела на Мятлева, будто
хотела сказать: "Не лгите, князь, я знаю обо всем". - Как вы ее нашли? Не
правда ли, повзрослела?.. Вот этот, слева, это Михаил Берг... Месяц назад он
пал мне в ноги... Но, я думаю, от этого не умирают, и Лавинии следует
обождать еще годик-другой. Я вдова, мне нужно быть осмотрительной... - И
рассмеялась.
Вдова была еще в самом соку, так что ее покойный генерал, видимо, не
без сожалений расставался с жизнью.
- А что этот Берг? - спросил Мятлев. - Он что... вы его хорошо знаете?
- О князь, - снова рассмеялась она, - в моих руках все обретает
надлежащий вид. - И, наклонившись к нему, добавила кокетливым шепотом: -
Конечно, его не сравнить с вами, и, если бы вам не предстояло связать себя с
очаровательной графиней Румянцевой, кто знает, князь, кто знает...
- Мне показалось, что мое письмо к вашей девочке и мой приезд в Москву,
- сказал князь растерянно, - вы как-то связываете, и я...
- Как вы можете!.. - поразилась она, вскидывая брови. - У меня и в
мыслях не было ничего подобного. И сказанное мной, что если бы не ваш скорый
брак... Неужели вы могли усмотреть неискренность?.. - И снова тихий,
самоуверенный смех. - Впрочем, я лгу, я притворяюсь, не судите меня строго.
Хотите начистоту? Я читала ваше иисьмо к Лавинии, и в этом письме я, именно
я, а не кто другой, смогла уловить, чего бы никто другой не уловил, еле
слышимые интонации вашего одиночества и расположения к моей дочери...
Погодите, кто-нибудь другой и не заметил бы, но я, князь, верьте мне, это
уловила... погодите... потому что, когда дело касается моей дочери, я слышу,
как растет трава и о чем говорят между собой рыбы... Я колдунья, князь... -
И она расхохоталась, довольная произведенным эффектом. - Да вы не качайте
головой, не отрицайте попусту... Мне ведь ваше мнение неинтересно, мне
важно, что я сама слышу. Я даже могу с вами согласиться из учтивости, но это
ведь ничего не означает, если я слышу так, а не иначе.
Веселый поезд давно скрылся из виду, а оцепенение не покидало Мятлева.
Наконец он нашел в себе силы вернуться в гостиницу и, разбудив опухшего
Афанасия, приказал ему позаботиться об обеде. Когда все было съедено, а
водка успокоила его натянутые нервы, он сказал сонному слуге:
- Она очаровательное создание, претендующее именоваться философом, но
вся полна предрассудков и даже, если хотите, пороков. Я показался ей
непорядочным, то есть она попыталась меня изобразить таковым, но, видите ли,
сударь, я-то предполагал, что ее дочь сидит на цепи и что я могу спасти ее
от произвола...
- Вы так думаете? - лениво осведомился Афанасий.
- А вы думаете иначе? Не кажется ли вам, что ее деятельность направлена
не на то, чтобы превратить свою дочь в капельку бриллианта, придав ей тем
самым истинную ценность, а на то, чтобы, поименовав ее бриллиантом, вставить
в собственную корону?
- Вы думаете? - удивился Афанасий, напрягаясь.
- Я попал в глупое положение, сударь. Меня заподозрили, и у меня не
нашлось аргументов. Впрочем, эта дама весьма, как вы говорите, умны-с. И я
испытываю непреодолимое желание с ней сразиться, чтобы хоть как-то
очиститься перед самим собой. Но это невозможно, и завтра мы покинем этот
негостеприимный город.
- Ваше сиятельство, - сказал Афанасий, пользуясь расположением Мятлева,
- зачем же вы, если позволите, меня оженили, а, ваше сиятельство?
- Действительно, - ответил Мятлев. - Но разве тебе так уж не нравится
твоя жена?
- Глупы-с, - ответствовал камердинер. - Ведь я ее бью, ваше
сиятельство, а она мне ручки целует, терпит-с, если позволите, прощает-с.
- Госпожа Тучкова, - продолжал Мятлев, отмахиваясь, - перенасыщена
волнениями плоти, отчего у нее однообразное представление об окружающем ее
человечестве. Она полагает, что то же самое должен испытывать и я, и потому
я, имея роман с графиней Румянцевой, не могу отказать себе в удовольствии
разнообразить и обогатить ее скудные ласки за счет маленьких девочек с
острыми ключицами, вы слышите, сударь? Вот к чему привели мое простодушие и
моя доверчивость. И теперь уже всем известно, что я вступаю в брак с
графиней, всем, кроме меня... И если бы она там, в Петербурге, прослышала бы
о том, ее лихорадка достигла бы таких высот, с каких можно было бы упасть и
сломать себе шею.
- Очень при этом собачий жир помогает, - заметил Афанасий.
Беседуя, Мятлев остывал, и тем больше ему хотелось попасть на
злополучный пикник, чтобы свести счеты с госпожой Тучковой и доказать ей,
что Лавиния не имеет ко всему этому ни малейшего отношения. Проснувшись
поутру, он почувствовал, что желание это так уже в нем окрепло, что
осуществлению его не сможет помешать даже опасение прослыть смешным и
навязчивым. Правда, в экипаже его несносная беспокойная совесть напомнила
ему о Цели его приезда в Москву, и отвергнутая тень великого доктора
Моринари качнулась с укоризной, но погода была хороша, графиня Румянцева
почти позабыта, чувствовать себя авантюристом доставляло удовольствие, и,
думал он, жалки те, кто, считая себя ценителем талантов, почитают ничтожным
великий дар - сливать в сонную кровь человечества каплю возбуждающих
обманов.
Эта мысль до такой степени взбодрила его и возвысила в собственных
глазах, что он впервые за много лет подумал о себе хорошо и даже поклялся
нарушить свое милое затворничество и походить по земле, внезапно поверив,
что климат ее и ее нравы губительны лишь для тех, кто их отвергает.
Где-то за Всехсвятским, поздно, когда солнце уже покинуло зенит и вода
в реке приобрела сиреневый оттенок, Мятлеву почти случайно удалось
обнаружить в великолепном месте, возле покинутой полуразрушенной мельницы,
вчерашнее общество. Пиршество тоже, видимо, подходило к концу, ибо часть
гостей разбрелась по лугу, молодые люди играли в серсо, слуги носились около
громадного ковра, покрытого не менее громадной белой скатертью, вокруг в
беспорядке валялись разноцветные шелковые подушки, на которых еще недавно
возлежали господа.
Появлению Мятлева никто не удивился или сделал вид, и лишь госпожа
Тучкова, придерживая голубое платье, сверх меры обтягивающее ее почти юную
талию, пошла к нему навстречу по желтеющей сентябрьской траве.
- Как я ошиблась, - сказала она, с заметным интересом разглядывая
Мятлева, - я-то считала, что вы не приедете, что вас задержат дела...
- Я заглянул на минутку, - солгал он. - Вчера мне показалось, что вы
хотели мне что-то сказать и не успели... - Он присматривался к обществу.
Лавинии не было видно нигде. - Но сейчас я вижу, что у вас самый разгар
веселья, и я тихонечно улизну, чтобы не прерывать его...
- Лавиния отправилась к бабушке, она не пожелала ехать с нами, -
пояснила госпожа Тучкова, ослепительно улыбаясь. - Как жаль, что вы
торопитесь...
- Разве вы позволяете ей поступать, как она вздумает? - спросил Мятлев,
раздражаясь.
- О да, - сказала она, - ведь ей шестнадцатый и у нее свои интересы.
Слуги заново уставляли скатерть блюдами, напитками и хрусталем. Госпожа
Тучкова сделала приглашающий жест, однако больше из вежливости. Сколько ни
вглядывался Мятлев в гостей, он не видел нигде ни поручика Мишу Берга, ни
его кудрявого приятеля.
- Господин Берг с приятелем тоже игнорировали нас, - усмехнулась
госпожа Тучкова, - они отправились на бега, считая, что мы для них слишком
стары... Значит, вы нас покидаете?
- Нынче я отправляюсь в Петербург, - сказал Мятлев. - Мне очень жаль.
- Мне очень жаль, - словно эхо, подхватила госпожа Тучкова, -
прощайте...
Этот, казалось бы, пустопорожний диалог, в котором, однако, было много
скрытого смысла для тех, кто в нем участвовал, был прерван звоном
серебряного подноса, уроненного нерасторопным лакеем.
- Ну вот, - сказала госпожа Тучкова облегченно, - вот видите? - и
помахала ручкой.
Ощущая устремленные на себя взгляды, Мятлев торопливо добрался до
фаэтона, ожидавшего его в стороне, и велел ехать в Москву, в Староконюшенный
переулок, да поживей. Кучер погнал с радостью. Негодование бушевало в
Мятлеве, хотя явных причин к тому и не было. Природа рождает людей
безупречными, но ложные принципы, господствующие в окружающей среде, делают
их дурными. Когда-то это маленькое очаровательное существо с синими глазками
и ангельскими кудряшками было преисполнено любви и добра, но время и
окружение позаботились о нем по-своему, и оно превратилось в госпожу
Тучкову. Порок в великолепной оболочке! Щепотка яда в позолоченной
обертке... В поединке природы с обществом природе выигрывать еще не
удавалось, она всегда оказывалась побежденной, но в вознаграждение за
проигрыш ей позволялось заботиться о человеческой оболочке, тогда как
победителю доставалась душа, которую он и приспосабливал к своим нравам. Так
думал Мятлев, мучимый бешенством, хотя не имел к тому никаких причин, кроме,
пожалуй, досады на самого себя за собственную опрометчивость. Что же
касается госпожи Тучковой, она (и это он с огорчением признавал) была не
только хороша собой, но в достаточной степени наделена зоркостью и
ироническим складом ума, что Мятлеву не могло не нравиться.
Так, мучимый сомнениями, раскаянием, угрызениями совести и вульгарной
злостью, он домчался до Староконюшенного уже в сумерки, отпустил экипаж и
направился к дому господина Ладимировского. Стемнело, сад за оградой был
пустынен. Зато за громадными окнами второго этажа, распахнутыми настежь,
слышались голоса и пламя множества свечей единоборствовало с густеющими
сумерками.
Мятлев был так напряжен и взвинчен, что, пожалуй, не постеснялся бы
взобраться на старинные липы, чтобы лучше слышать и видеть происходящее и
раз и навсегда избавить себя от мук, но липы росли на значительном
расстоянии от окон, и поэтому он, словно перипатетик, принялся прохаживаться
вдоль дома, иногда замирая, подобно господину Свербееву, завидуя его
способности висеть часами в дымоходной трубе.
Он не слышал голоса Лавинии, но уже понял, что его обманули, как будто
синие глаза и прерывающиеся интонации госпожи Тучковой не были достаточным
доказательством, как будто ему и в самом деле нужно было лететь сломя голову
в Староконюшенный, чтобы не мучиться сомнениями.
- Она сказала "ну и пусть", - послышался голос Мишки Берга, - это в
каком же смысле?
- Это в том смысле, - засмеялся кудрявый Коко Тетенборн, - что
Лавиничка, королевочка, считает происшедшее с ней пустяком...
Берг. Жаль, что у меня нет шпаги, я бы с наслаждением проткнул вас.
Тетенборн. Будто не вы в недавнем прошлом были вырваны из объятий рыжей
горничной и брошены с раной в кусты, в лопухи, в грязь и смрад. Удивляюсь,
как вас еще оттуда выгребли!
Берг. Если вы мне друг, помогите обмануть Калерию. Давайте выманим у
нее ключи.
Тетенборн. Жульничество - не моя профессия. Это я предоставляю вам.
Лично я предпочитаю выйти в сад и увести Лавинию через окно...
Берг. Так она с вами и пошла... Я умоляю вас действовать вместе. Не
губите нашей дружбы...
Тетенборн. Дружбы, службы, дважды, жажды...
Берг. В конце концов мне ничего не стоит прихлопнуть вас обыкновенным
стулом...
Тетенборн. Это не по-джентльменски.
Берг. По-джентльменски, не по-джентльменски... Вы хотите, идиот, чтобы
и эту увели?!
Тетенборн. Фу, какой крикун... неврастеничка... Я не хочу, чтобы
девушка, которую я люблю всем сердцем, была предметом ваших обсуждений...
Берг. Вы ее любите?.. Эх вы... Он ее любит...
Тетенборн. Поставьте стул на место... Поставьте стул на место.
Поставьте стул на место или... поставьте стул!
Берг. Вы ведь знаете, одно мое слово - и в обществе к вам уже не будут
снисходительны.
Тетенборн. Никто не мешал вам брякаться на колени перед Румянцевой. Так
не мешайте же и вы мне, черт возьми!
Берг. Чудовище! Ее maman имела со мной беседу! Все уже решено.
Тетенборн. Вы прощелыга, а у меня честные намерения, и если я не
брякался в ножки, то это по сдержанности, а не по расчету... Поставьте стул
на место!..
По невероятному грохоту, донесшемуся из окон, было понятно, что побоище
началось, и не на шутку. Представляя, чем это может кончиться, Мятлев
медленно двинулся вдоль дома, как вдруг из крайнего темного окна его
окликнули.
- Неужели это вы? - нараспев удивилась Лавиния, невидимая во мраке. - А
если бы меня не заперли и взяли на пикник, мы бы с вами разминулись?
- Я был на пикнике, - отрапортовал Мятлев, прислушиваясь к звукам
борьбы.
- Какие шутки, - засмеялась она. - Вот уж не верится.
Побоище утихло, и вновь неясно загудели голоса.
- Кто же посадил вас на цепь? - спросил Мятлев.
- Вот какая странность, - сказала она, - меня из-за вас заперли, а те
прекрасные, великодушные, достойные намеревались меня спасти... Вот бы вы
меня спасли... Калерия закрылась с ключом в своей комнате, я читала, а они
убивали друг друга... Как все перепуталось, не правда ли? Я не вижу вашего
лица, вы, наверное, смеетесь надо мной...
- Как же это вас, такую сильную и храбрую, такого гордого господина ван
Шонховена, смогли посадить на цепь? - спросил Мятлев, сильно подозревая, что
в его шутке есть немалая доля печальной правды. - А меч-то ваш где?
- Что вы, - засмеялась Лавиния, - я и не думала спорить. Зачем? Это
ведь все капризы maman. Вы думаете, она и в самом деле хочет выдать меня за
этого Берга? Что вы... Это они хотят, вбили себе в голову эдакое...
Внезапно из дверей дома вывалился Коко Тетенборн. Не обращая внимания
на Мятлева, он крикнул Лавинии:
- Не плачьте, королевочка. Я убил его, - и исчез в переулке.
- Врет он! - крикнул Мишка Берг, высовываясь из освещенного окна. - Я
слушаю, как вы любезничаете с князем... - Он высовывался почти по пояс,
рискуя свалиться. Затем отступил на шаг в глубину комнаты, и пламя свечей
озарило его. Сюртук на нем был изрядно смят, рукав почти оторван, по щеке
расползлось темное пятно - то ли кровь, то ли грязь...
- Он весь в крови, - сказал Мятлев.
- Вот видите, - засмеялась она. - Разве maman может им меня доверить?
Да никогда в жизни. А вы и в самом деле были на пикнике? Честное слово?..
Ха, какая прелесть! - И, помолчав, сказала: - Вас-то, например, нельзя
запереть, а меня можно... Вот что ужасно.
В этот момент послышалось постукивание колес, цокот копыт, и давешние
коляски остановились за оградой. Лавиния тотчас исчезла, и Мятлев, стараясь
быть незамеченным, выскочил в переулок.
Его жизнь, особенно юношество и молодость, были полны событиями такого
сорта, когда он, прижимая острые локти к бокам, улепетывал, спасался,
задавал стрекача, смеясь наутро над собой и над своими преследователями,
приобретая лучший сон, и хороший аппетит, и умение быть ироничным к себе
самому. Как персонаж из мещанской драмы, как кавалер из рыцарского романа,
он вдоволь порыдал, и пообтер руки о веревочные лестницы, и посбивал пятки,
падая с крепостных стен. Но возраст, видимо, вот какая штука: он уже не
позволяет смеяться над самим собой и сущие пустяки возводит во вселенские
трагедии.
К чему же был весь этот несусветный вояж из Петербурга в Москву?
Желание ли скрыться от страшной графини или надежда хоть как-нибудь
облегчить участь малознакомого господина ван Шонховена?
Теперь в его сознании укоренились два господина ван Шонховена, вернее,
один ван Шонховен, тот, давний, и Лавиния. Тот казался ему старым другом,
затерявшимся в житейском море, эта - тонкошеей барышней, уже вкусившей от
ярмарки тщеславия. Оставалось скорбеть об утрате.
Пожалуй, единственным приобретением, если не считать разнузданного
поступка Коко Тетенборна и очередной пробоины в голове Мишки Берга, что уже
не воспринималось как феномен, была несравненная госпожа Тучкова, эта гибкая
полячка с каштановыми букольками, холодным сердцем и горячими губами,
гусыня, притворяющаяся змеей, из тех любопытных созданий, глядя на которые
невольно стараешься представить себе счастливого паучка, великодушно
допущенного к ее объятиям. Это было приобретение, о котором стоило
поразмышлять на досуге, чтобы не разувериться окончательно в самом себе и
придать себе бодрости перед предстоящим.
Едучи обратно в Петербург, Мятлев, к его собственному удивлению, не
испытывал горечи, уныния, разочарования или иных расслабляющих чувств, лишь
легкая скорбь о непонятной утрате, знакомая с детства, сопровождала его, как
сестра.
Господа, то, что Мятлев иногда раздражал меня своими унынием и
отрешенностью, это не секрет, но близкий человек тем и близок, что
соприкасается с душой страдальца, а не судит со стороны с превосходством.

33

За недолгий срок его отсутствия Петербург словно преобразился. Дом
Мятлева был наводнен пестрыми конвертами с приглашениями, пожеланиями и
прочей чертовщиной. Казалось, что черствое, расчетливое сердце Северной
Пальмиры наконец растаяло и всем до князя стало дело, будто он уже не
прежний изгой, а полноправный и обожаемый соплеменник.
Среди прочих писаний, к которым он остался равнодушным, мелькнуло и
известное уже письмо Лавинии с изящным призывом о помощи, но, мелькнув, оно
погасло тут же, как маленький парус неведомого корабля, идущего к чужим
берегам.
Теряя, мы находим. О, так ли?.. И все-таки под ногами была земля (а все
происходящее происходит на ней), и снова горели свечи, и афоризмы великих
оставляли надежду, и дом разрушался достаточно медленно, позволяя не очень
торопиться. Однако ощущения этих добрых предзнаменований хватило, к
сожалению, на короткое время, покуда еще свежи были грустные воспоминания о
нелепой поездке, и в сравнении с ними Петербург казался обетованной землей.
Сначала, как ни в чем не бывало, явилась Наталья. Ее разгоряченное, полное
праздничного вдохновения лицо было неотразимо. "Я хочу, чтобы вы были
счастливы!..", "Вы счастливы со мной, не правда ли?..", "Какое счастье, что
мы встретились!..", "Теперь вы можете заниматься своими глупостями, а уж я
позабочусь об остальном...", "Я хочу, чтобы вы позабыли о своем прошлом,
тогда вам сразу же станет легче..."
И он пошел ей навстречу, словно это было единственное живое существо в
одряхлевшем и распадающемся мире, так трогательно завоевывающее право на
одиночку с вытянутым лицом и в очках, так трогательно наивно, так
обстоятельно и без притворства. Вновь все вокруг запенилось, и заклокотало,
и закружилось. Все опасения и недобрые предчувствия отступили в тень. Ее
прекрасное лицо то отдалялось, то приближалось, покуда она рассказывала
городские новости, не скрывая радости от лицезрения его. Ее маленький
подбородок изящно рассекал воздух, и в нем уже не замечались былые печальные
изъяны. Вишневая бархатная мантилья, отделанная черными кружевами, облегала
ее безукоризненный бюст, и благотворный жар, исходящий от графини, ощущался
на расстоянии. "Ваше прошлое делает вас больным и отрешенным, я хочу
избавить вас от него, вы слышите?..", "Вы верите, что будете счастливы со
мной?..", "Вы рады, что у вас будет маленький князь?..", "Признаться, я
немного побаиваюсь, но мне сказали, что мне нечего опасаться, потому что у
меня, мне сказали, все так устроено, - она покраснела, коснувшись своего
бедра, - что я могу не волноваться, что, мол, я создана для материнства...
Вы представляете?"
Пока она говорила все это, гладила себя по бедрам, машинально
переставляла какие-то бесполезные мелочи с места на место, он молчал и
разглядывал ее, стараясь разобраться в происходящем и четче представить себе
приближающееся блаженство. Внезапно ему вспомнилась госпожа Тучкова, и он,
кивая Наталье, принялся сравнивать. Госпожа Тучкова, выигрывая в опытности,
проигрывала в непосредственности, пренебрежение к иллюзиям украшало ее, в то
время как склонность к ним графини Румянцевой делала ее жалкой. Впрочем, ни
ту, ни другую нельзя было обвести вокруг пальца или оставить с носом. Опыт
позволял старшей из них предвосхищать события, а молодость наделила младшую
цепкостью и стремительностью. Понятие "хищницы" не оскорбляло в
представлении князя этих дам, ибо это понятие подразумевало природу, и
только. За ним скрывались земные пристрастия, оно определяло поступки,
которыми мы часто восхищаемся и пред которыми благоговеем. Оно определяло
неукротимость, и слепой инстинкт, и потребность в материнстве и в гнезде, по
возможности самом теплом и сытном, страх перед будущим и сожаление о
минувших несовершенствах. И кого из представителей сильного пола, не
страдающих предвзятостью, могло бы покоробить это? Кому из них пришло бы в
голову осуждать своих подруг за их робкую попытку прикрыть тонким флером
благовоспитанности эти пристрастия, против которых они бессильны? Однако,
рассуждая подобным образом и даже испытывая некоторое умиление, Мятлев
продолжал оставаться самим собой, зная, что в решительную минуту он все-таки
не откажет себе в удовольствии проявить твердость.
- Natalie, - сказал он по возможности непринужденно, - вы меня немножко
удивляете, дорогая. Я ценю вашу дружбу и восхищаюсь вашей красотой, но
разделять ваши иллюзии...
- Если бы я не видела, как вы меня любите, я могла бы подумать, что вы
меня ненавидите, - сказала она с очаровательной улыбкой. - Вместо того чтобы
поторопиться и сделать все, что надо, все, что требуется в подобных случаях,
вы несете какой-то вздор, как будто я не вижу, как вы меня любите, и как вы
ко мне стремитесь, и как вы мне благодарны за все, за все... Вам доставляет
удовольствие... Как будто вам приятно... Можно подумать, что вам это все
безразлично, и судьба вашего сына... на протяжении... выдумать... счастливых
предзнаменований... распорядиться...
Афанасий доложил, что приехала их сиятельство Елизавета Васильевна, и
тут же вплыла Кассандра, раздавая поцелуи. Затем она уселась в кресло так,
чтобы брат и будущая невестка оказались напротив, и принялась с радостным
удовлетворением их рассматривать. Затем она заплакала.
- Ну вот, - сказала она сквозь слезы, - я поздравляю вас от всей души,
и вас, Natalie, и вас, Serge. Теперь мне нечего делать. Остальное довершит
любовь... Я подумала, что, может быть, смогу быть полезной, но вижу, что
опоздала со своими благодеяниями. Тут и без меня... Хотя я совершенно не
представляю, где вы будете жить. Можно ли привести в порядок этот дом, ну
хотя бы ради меня?.. Если бы вы, мой дорогой, хоть на минуту отвлеклись от
себя и подумали бы о благополучии теперь уже и Natalie, и будущего
ребенка... - И она заплакала снова.
Мятлев, совершенно растерявшись от всего, что происходило, позвонил, но
в довершение к начавшемуся безумству вместо Афанасия явился господин
Свербеев в печальных усах и пояснил, что Аглая, спасаясь от кулаков мужа,
случайно вот только что столкнула его с лестницы и благородный камердинер
лежит у себя в комнате с болями в пояснице и затылке. Говоря все это, шпион
обращался к графине Румянцевой, игнорируя князя и его сестру, и в другую
минутy следовало бы выставить его вон, но теперь было но до приличий, и
Мятлев велел ему принести воды и уксуса для сестры.
Едва шпион удалился, как Елизавета Васильевна, продолжая прерванный
слезами монолог, сказала.
- Где вы выкапываете эдаких чудовищ? Вы бы хоть приодели его! Теперь
ничто не должно вызывать вокруг вас разговоров и мнений... Слава богу, что
вы соединяетесь, и наконец честь нашей фамилии... Я начала бояться государя
и его возможных расспросов о вас. Что я могла ему отвечать? В чаше его
раздражения против вас не хватало одной капельки, поверьте мне, поверьте...
И слава богу, что теперь я смогу не прятать лица. - Она оборотилась к
подруге: - Он с его душевным богатством, талантами и скрытыми в нем
добродетелями становился известным в обществе как человек опасный и дурной!
"О чем вы говорите?!" - хотел крикнуть ей Мятлев, но не смог.
Господин Свербеев принес воды и уксуса, к которым фрейлина не проявила
интереса.
- Вам бы следовало купить новый дом, - продолжала она, обращаясь к
Мятлеву, - поближе к нам ко всем, нанять новых слуг и завести новый порядок.
В крайнем случае, если вам дорога эта рухлядь, вы бы пригласили архитектора
и поручили ему как-то ее видоизменить, сделать пристойней, что ли.
- Попристойней, - подтвердил господин Свербеев.
Мятлев сделал в его сторону угрожающий жест, требуя, чтобы шпион
удалился, но господин Свербеев остался стоять как ни в чем не бывало.
- Ступайте, ступайте, - брезгливо сказала Наталья. Шпион вышел, хлопнул
дверью.
- Вы знаете, сколько у вас лакеев? - спросила Елизавета Васильевна.
- А черт их знает, - засмеялся Мятлев. - Это известно Афанасию.
Ему хотелось, чтобы они немедленно ушли, чтобы, оставшись в
одиночестве, окунуться в дневник и записать любопытные наблюдения, которые
он сделал, не очень прислушиваясь к их прожектам, но фрейлина продолжала:
- Не понимаю, что стоит вам одуматься и взять себя в руки? Вас ничто не
обременяет, кроме собственных капризов... Теперь же, мой дорогой, вам
следует подумать о Natalie, теперь уже все явно и вам незачем делать вид...
И если бы вы наконец соблаговолили осознать степень вашей вины перед
обществом и поторопились бы, вступив в службу, как-то очиститься, проявить
свои способности, заставили бы говорить о себе, как о полезном для государя
человеке, и составили бы себе имя уже не как злодей, бросающий вызов, а как
заботящийся о благе царствующего дома, тогда бы, уверяю вас, все было бы
забыто, мой дорогой брат, и ты... и вы... снова были бы с нами. Разве
тебе... вам... состояние... прелести... указывать... благосклонных...
одиночества...
Был поздний вечер, когда они наконец додумались его покинуть. На
прощание Наталья, по своему обыкновению, все же успела подарить ему
небольшой холст "Благовещенье" кисти Гверчино.
"Что вы делаете? - хотелось сказать ему. - Вы так плотно связываете
меня по рукам и ногам и так премило делаете причастным к вашим ухищрениям,
пользуясь тем, что я безъязык, а вы так прекрасны, и благородны, и правы...
Но я не разучился видеть, что вы хоть и достаточно умны, чтобы уметь
притворяться непонимающей, однако не настолько, чтобы уберечься от
самоуверенности, и это вас погубит. Будет больно, когда я вырвусь. Видит
бог, я не хочу зла..."
Венчание было назначено на последнее воскресенье октября.

34

"...7 октября.
...Некий спасавшийся от преследования беглец был схвачен людьми,
которые искали не его, а другого. Увидев, что поймали не того, кого ищут,
они сжалились над ним и позволили ему бежать в лес. Однако его
местонахождение стало известно истинным преследователям, и они устремились
за ним. Тогда беглец в отчаянии бросился к первым и воскликнул: "Лучше уж
убейте меня вы, раз вы сжалились надо мною, а вам за это будет награда".
Так, умирая, он отплатил им за сострадание.
Не могу отказать себе в удовольствии выписать этот эпизод из Апиана,
так пророчески предугадавшего нашу судьбу, хотя мы проживаем спустя
восемнадцать столетий. Я читаю это с содроганием, но не представляю, как
можно поступить иначе. Покуда я бегу к лесу по траве, окропленной росой, за
моей спиной все время слышны приближающиеся голоса и лай псов.
Если бы у людей была не одна жизнь, то опыта первой хватало бы на то,
чтобы в следующей не попадать впросак. Однако каждое новое поколение учится
заново и гибнет от собственного невежества.
Что я мог противопоставить великолепному хору двух безумных дам,
осадивших меня, подобно двум катапультам? Что, кроме молчания? А ведь им
показалось, что я уже созрел для того, чтобы разделять их планы и восторги.
И слава богу... Пока лень двигаться, но в критическую минуту я выпорхну в
окно, подобно мотыльку, и улечу, ну, хотя бы в райскую страну, о которой мне
прожужжал все уши Амиран Амилахвари.
Хромоножка прислал письмо, из которого я заключил, что мудрый тульский
ворон, витающий над государями, не смог все-таки возвыситься над самим собой
и увидеть, что его разоблачительная деятельность отдает заурядной
суетностью, ибо, убивая Медведя, он пытается доказать окружающим, что именно
он, хромоножка, и есть истинный Медведь, а тот - лгун и узурпатор. Вот ведь
что лежит в основе его борьбы за справедливость!
Он совсем рехнулся на этой почве, уж лучше бы писал романы. При его
образованности, таланте, умении тонко показать характер писание романов -
сущая находка. Он негодует, что все его попытки приобщить меня к своим
затеям, зажечь своими страстями ничего не дают. Он никак не может понять,
что у меня тотчас начинается припадок, едва я пытаюсь коснуться политики,
раздаю деньги налево и направо, а деньги хороши для другого.
Посмотрел на себя в зеркало: а ведь я еще недурен, да и в глазах есть
что-то..."

35

Залетев в шелковые сети, расставленные этими дамами, Мятлев почти
потерял способность к сопротивлению и начал слепо повиноваться. Это, видимо,
тоже была длительная дурнота, овладевшая им, некое оцепенение, из которого
его могло вывести разве лишь чудо. Я молил бога, чтобы он спас моего друга
от слабости и слепоты, и, видимо, мольбы мои были столь горячи и отчаянны,
что провидение не замедлило явить счастливый для того случай.
Дав согласие определиться на службу, чтобы "очиститься в глазах
общества", он отправился представиться графу Нессельроде. Свидание было
коротким, престарелый граф вкрадчив и радушен: сложные и витиеватые хлопоты
Елизаветы Васильевны дошли до него в самом завершенном и непререкаемом виде,
и этот отменный пройдоха, пользуясь ими, вообразил это радушие плодом
собственной доброжелательности. Отменный дипломат в мелочах, он и здесь,
несмотря на преклонный возраст, пустил в ход свои испытанные чары, но не
произвел большого впечатления на Мятлева, не привыкшего к государственной
службе и разглядывающего утонченные телодвижения должностного лица с
непосредственностью античного пастуха.
В прошлом они встречались в свете и были слегка знакомы, но если графу
этого было достаточно, чтобы представлять себе князя гусем, оторвавшимся от
родимой стаи, то Мятлеву совершенно недостаточно, чтобы судить о графе, ибо
его память о людях, ему не близких, была вообще чудовищно беспомощна.
Граф счел своим долгом подчеркнуть, что появление Мятлева у него не
простая случайность, не результат давления, а логическое следствие
длительных размышлений самого князя о своем месте в обществе, признак
мудрости, приходящем лишь с возрастом.
- Я скептически отношусь к юнцам, избирающим это поприще по настоянию
своих отцов, а не по велению сердец, - сказал он. - В вас же я рад видеть
человека, вполне созревшего для принятия самостоятельных решений.
Мятлев отправился восвояси, нисколько не очарованный радушием
престарелого льстеца. Напротив, недавние сомнения опять забушевали в нем, но
делать было нечего, да и ажурная сеть стягивалась все туже.
Так с ее обозначениями на теле и с потухшим взором он проходил по
Гороховой, отпустив коляску, как вдруг из-за угла со светло-голубой вывески
глянула на него будто с детства знакомая фамилия. "Салон Свербеев и К°.
Шитье дамского и мужского платья по лучшим английским образцам". Впрочем,
слово "английским" было написано над едва затертoм "французским". Это
видение было столь внезапно и ослепительно, что Мятлев остановился. Его
затуманенный мозг встрепенулся, с лихорадочной поспешностью собирая и
склеивая разрозненные остатки воспоминаний. Что-то отдаленное и угрожающее,
непристойное и двусмысленное, неблагозвучное и вздорное замаячило перед ним,
и он вспомнил. Это заставило его расхохотаться: так нелепа была фамилия
знакомого жителя дымоходов рядом с красными ножницами, желтой ниткой и
зеленой иглой.
Колокольчик равнодушно прозвякал невразумительный свой привет, и
дородная особа лет сорока, закутанная в пестрый платок, шмыгая простуженным
носом, возникла перед Мятлевым, оглядывая его с профессиональным
подозрением. Перед нею стоял человек в черном рединготе не самой первой
свежести и в серой высокой пуховой шляпе, которой не миновали ни ветер, ни
дождь. Однако воротничок и белый галстук, выглядывавшие уголком, были
безукоризненны. Его очки посверкивали, и это ее настроило мрачно. Он
опирался на черный зонт и оглядывался, словно перепутал адрес.
- Милости просим, - привычно процедила она, - хозяин сейчас выйдут-с...
Он понял, что ему надо повернуться и уйти, но любопытство мешало, и он
спросил ни с того ни с сего, давно ли существует это почтенное заведение.
- Гости пришли-с! - вдруг крикнула особа тоненько и сладко.
Тут Мятлеву стало совсем нехорошо при звуках этого дурного голоса и
оттого, что ему не предложили раздеться, и оттого, что он был у графа
Нессельроде и они, как говорится, ударили по рукам, а все из-за Кассандры, и
из-за Натальи, и из-за его собственной неосмотрительности, и теперь он влез
в это мрачное логово сам, сам разговаривает с простуженной бабой вместо
того, чтобы, иронизируя над всем этим и над самим собою, деревянным шагом
выйти вон, непочтительно хлопнув дверью, затем, освободившись от оцепенения,
послать к черту графа Нессельроде с его министерством, ибо никакого
министерства в природе не существует, а есть здание, набитое чиновниками в
темно-зеленых вицмундирах; затем послать к черту Наталью, притворяющуюся
влюбленной в него, и самого себя, делающего вид, что порядочный человек не
может не испытывать наслаждения от одного сознания своей причастности к
государственному кормилу...
Он уже собрался было совсем выполнить свое гневное намерение, как вдруг
из-за суконной портьеры, из полумрака вышел сам господин Свербеев и низко
поклонился ему. Его нескладное, длинное тело при этом как бы надломилось,
даже послышался легкий треск и хруст; печальные усы мазнули по полу, оставив
(это Мятлев видел хорошо) два тонких следа на пыльных половицах.
- Ваше сиятельство! - воскликнул он с восторгом. - Вот уж не думал, не
гадал-с!.. Да вы... да позвольте, я сыму с вас рединготик... Ну надо же!..
Ай понадобился я? - И оборотился к простуженной особе: - Чего же вы стали
как прибитые? Да если узнают теперь, что у меня сам их сиятельство князь
Мятлев были, да ко мне пойдут, отбоя не будет... Ступайте, самовар
приготовьте, чего стали?
"Как это вам удается совмещать шпионство и шитье?" - хотел спросить
изумленный Мятлев, но не спросил.
- Тут у меня модные картинки-с, - продолжал захлебываться Свербеев. -
Не угодно ли?.. Какой день нынче, что вы ко мне соизволили зайти-с? - И
снова крикнул тучной особе: - Какой день, я спрашиваю! Запомните, какой
день... - И опять поворотился к Мятлеву: - Ко мне ведь что, ваше
сиятельство, ну, купчишки, ну, коллежские ходят, ну, из разночинных кто, а
вас, ваше сиятельство, я так понимаю, сама судьба, ваше сиятельство, ко мне
направила...
Говоря все это, господин Свербеев суетился, прыгал, распространяя
острый аромат табака, лука и ладана, и его цепкие красные пальцы ощупывали,
одергивали сюртук на князе, будто измеряли его или впрямь измеряли,
определяли его длину, ширину, и длину панталон, и ширину в бедрах, и объем в
поясе, сокрушенно замирая по поводу не очень мощной груди, прикидывая тут
же, как подбить ваткой и волосом, чтобы придать будущей грудке-с видимость
совершенства, и затем рассчитывали расстояние от полы до плеча, и от плеча
до плеча, и от пояса до штрипок, и от штрипок до самого казенного места...
"Что же заставляет вас шпионствовать?" - хотел спросить Мятлев, но не
спросил.
Суконная занавеска дрогнула, распахнулась, из-за нее показался человек,
одетый самым неподобающим образом. Он был в темно-зеленом форменном сюртуке,
распахнутом и лишенном рукавов, однако без панталон, вместо которых было
черное, установленное регламентом исподнее, и босой. Широкое, гладко
выбритое его лицо дышало здоровьем, мясистые губы улыбались, маленькие умные
глаза глядели проницательно.
- Я услыхал "князь Мятлев" и не удержался, чтобы не выйти из своего
тайника, - проговорил он с неторопливым достоинством. - Я наслышан о вас...
- и поклонился. - Колесников Адриан Симеонович, коллежский секретарь
канцелярии коннозаводства, очень рад. Не приходилось ли читать моих
сочинений по журналам?.. Не могу похвастаться широкой известностью, однако
имею почитателей среди читателей, - и засмеялся с хрипотцой.
Ни господин Свербеев, однако, ни его простуженная дама не удивились
появлению полураздетого литератора, и, пока он, пользуясь замешательством
Мятлева, рассказывал о своих подвигах и знакомствах, они стояли, не
шевелясь, не произнося ни слова.
Босые ноги литератора, видимо, мерзли, он, как кирасирский конь,
приплясывал на месте, исповедуясь перед оторопелым собеседником.
- О вас, князь, ходят всевозможные слухи, один фантастичнее другого, но
лично я не придаю им значения. Для меня лично вы в прошлом друг нашего
печальною гения, не правда ли?.. Я удивляюсь, почему вы до сих пор не
удосужились написать своих воспоминаний, хотя в нынешних, скажем, не совсем
благоприятных условиях вряд ли их можно было бы издать, не так ли? Присядем,
- и он указал Мятлеву на кресло тем легким и непререкаемым движением руки,
которому трудно не уступить. - Конечно, всякую неблагоприятность и даже
нелепицу можно весьма просто объяснить государственными причинами, да так
объяснить, что вы и спорить не решитесь. Можно ведь, например, запретить
пить кофий по утрам, сославшись на государственные причины, и вы не будете
пить и даже сумеете себя убедить, что это действительно необходимо, не так
ли? Все есть государственная причина, глубокая тайна, не постижимая разумом
обывателя... Да, кстати, некий попечитель договорился вывести в России
романы, чтобы никто не читал романов! Это обсуждается... Каково?
Меж тем, не получая отпора, руки господина Свербеева продолжали
действовать, определяя что-то одному ему известное в одежде князя, он
отклонялся, прищурившись, воображал, фантазировал, и по его тоскливому лицу
пробегали волны вдохновения и страсти.
"А ведь он не лгун, - с симпатией подумал Мятлев, глядя на босые ноги
господина Колесникова. - Какой милый человек. И все у него так просто, а ему
все так ясно, что его и обидеть-то грех".
- Лично я хотел бы увидеть ваши мемуары. Могу, если хотите,
порекомендовать несколько журналов, кроме, разумеется, "Северной пчелы". Да
вы и без меня в курсе, конечно. Вот, к примеру, "Современник". Некрасов
висит на волоске, но делает свое дело...
- Какое дело? - спросил Мятлев.
Колесников засмеялся с видом заговорщика. Пальцы на его ногах совсем
скрючились и посинели. За суконной занавеской позванивала посуда и топали
чьи-то сапоги.
- Какое дело? - сказал Колесников с удовольствием. - А вот
взгляните-ка, извольте-ка: известные вам события в Европе заставили нас
изрядно поволноваться, так что мы, и так давно находясь в арьергарде,
откатились черт знает куда... Принято считать, что события в Европе -
результат чтения книг и увлечения науками, а посему, чтобы у нас избежать
всяких катаклизмов, следует науку и чтение по возможности упразднить!..
- Вы думаете? - растерянно спросил Мятлев.
- Да, так думают те, кто именуют себя патриотами, тогда как истинные
патриоты стараются из последних сил противодействовать этим пагубным мнениям
и даже действиям... Не так ли? - И зашептал: - Невежество возводится в
систему... Меж тем как события в Европе...
- Какие события? - спросил Мятлев. - Что вы имеете в виду?..
Тут Колесников откровенно рассмеялся и ударил пятками об пол. Посуда за
занавеской отозвалась звонче. В убогом салоне теперь никого, кроме них, не
было.
- Вы шутник, князь, - сказал Колесников, озираясь, - а то, что Европа,
не выдержав произвола, подняла голову, это что по-вашему?.. Я имею в виду
революцию, князь...
- Вы хотите, чтобы и у нас?.. - сказал Мятлев, еще не совсем понимая
направление мыслей литератора.
- Можно подумать, что вы защитник произвола, - обиженно произнес
Колесников, растирая пальцы ног руками.
- Я в этом мало смыслю, - улыбнулся Мятлев. - Разве вас лично не
устраивает существующий порядок вещей?
- Помилуйте, князь, - сказал Колесников, ударяя об пол ногами, будто
это они вели разговор, - дело не во мне, а в государстве, которое некогда
рождало Пугачевых и многих других...
- Лично я Пугачевых боюсь, - сказал Мятлев ногам литератора.
- Князь, - воскликнул Колесников с недоверием, - не из обскурантов ли
вы?.. Когда мы задыхаемся в невежестве, стонем под палками, теряем
человеческое достоинство, когда произвол во всем и всюду, говорить такое...
Или вы одобряете это?
- Нет, я этого не одобряю, - сказал Мятлев твердо, - но я не знаю, как
поступить... как лучше. Что нужно, я не знаю... Не уверен...
- Лучше сражаться среди немногих хороших людей против множества дурных,
чем среди множества дурных против немногих хороших! - выкрикнул Колесников.
- Это Антисфен, - засмеялся Мятлев. - Вы его знаете?
- Я знаю и кое-что еще, - огорченно вздохнул Колесников и пошевелил
окоченевшими пальцами.
- Государства гибнут, потому что не умеют отличить хороших людей от
дурных, - сказал Мятлев и подумал: "Господи, как не хочется наряжаться в
черное исподнее и в темно-зеленый вицмундир и делать вид, что ты приносишь
обществу пользу..."
Господин Свeрбеев притащил штуку темно-зеленого сукна, лихо швырнул ее
в кресло, разматывая, и свободный конец бросил князю через плечо, словно
наряжал его в тогу, и снова отклонился, определяя, не бледнит ли...
- Прошу прощения, - сказал внезапно Колесников, густо краснея, - я не
понимаю, как это... - Он пошевелил пальцами голых ног, с удивлением их
разглядывая. - Вот ведь зарапортовался!.. Стыд-то какой!.. - Он вскочил и
грузно поскакал к занавеске, из-за которой выходила простуженная дама. -
Пардон, князь, как это я так?.. - И уже из-за занавески: - Проклятый наряд
должен быть готов к завтрашнему утру... Ах ты, господи... Так вы, если
надумаете, не побрезгайте моими услугами: я вас мигом сведу с издателями,
как вам будет угодно... Ах ты, господи, мундир-то почти готов, это ведь так,
прикидочка была... и я босой и, наверное, застудился... А вы, значит, так
думаете?.. Неужели же мы не можем определить человека: хороший он или
дурной? Или мы должны уподобиться принцу Ольденбургскому, который, например,
не благоволит к одному моему знакомому, и знаете за что? Вот вы послушайте:
он встретил моего знакомого на каком-то университетском торжестве и сделал
ему выговор за то, что у того был черный галстук, а не белый, как это
предписано уставом. И знаете что? В глазах принца это выглядело опасным
свободомыслием. Вот как... Вы подумайте...
"Меня это все не интересует", - подумал Мятлев.
Широкое румяное лицо господина Колесникова выглядывало из-за суконной
ширмы наподобие маски, и из круглого рта сыпались хриплые и печальные фразы
затверженной роли. Господин Свербеев то исчезал, то появлялся, будто
приглядываясь к им сочиненной пьесе, примеряя ее так и эдак.
- Или же, например, - прохрипела маска с ожесточением, - о праве
начальника исключать чиновника из службы за неблагонадежность или за
проступки, которых доказать нельзя... Это что же такое?
"Действительно, - подумал Мятлев, - что же это такое? Едва выйдешь из
дому, как тут же начинаются неприятности. Не лучше ли выписать английский
телескоп и наслаждаться зрелищем светил? А если и направить трубу на
Петербург, то видеть лишь контуры колоколен? А если и выхватить из толпы
двух беседующих горожан, то, по крайней мере, не слышать их хриплых голосов
и не знать, о чем они с ожесточением судят. Не лучше ли поить чаем господина
ван Шонховена в своем доме, чем торчать без причин в доме шпиона? Где вы,
господин ван Шонховен?.."
- Это что же такое? - хрипел меж тем литератор. - Вы поминутно
чувствуете себя в опасности, погибнуть так просто, за здорово живешь от
клеветы, от чьего-нибудь дурного расположения духа... Не-е-ет, ваше
сиятельство, будь жив ваш трагически погибший друг, он разразился бы такими
стихами, что мы прозрели бы, увидев себя на краю пропасти. Ваш друг,
господин Мятлев, ваш друг был истинным гением...
Большеглазое, с короткими усиками лицо "вашдруга" вспыхнуло в сознании
Мятлева и тут же погасло, ничего не объяснив.
Колокольчик над дверью коротко звякнул. Помолодевший и полный дерзких
намерений Мятлев победоносно шагал под октябрьским дождем, слыша за своей
спиной произносимое на незнакомом языке: "Ваше сиятельство, а ваше
сиятельство... самоварчик готов-с, а ваше сиятельство... вашасьво...
васьт-во..."

36

"9 октября...
Ох, ох, какой я невероятный смельчак и невообразимый умница! Как сладко
осознавать себя личностью. Какие блаженства сулит мне моя решительность!
Во-первых, я еще жив и здоров, слава богу, и не мне уподобляться
господину Колесникову, слепому, и охрипшему, и безумному. Вот хорошая пара
хромоножке. Представляю, как они, соединившись, били бы посуду, выясняя,
кого занести в черный список, а кого в белый. Как они ниспровергали бы и
рушили, втайне заботясь каждый о своем. Во-вторых, не странен ли был бы на
мне вицмундир, темно-зеленый или даже темно-синий, и не чувствовал ли бы я
себя в нем пришельцем из иного мира? Пусть государь и его ближайшие слуги
выдумывают уставы и определяют необходимый цвет исподнего, чтобы тем самым
противостоять европейским заразам. Вольному воля. В-третьих, похож ли я на
счастливого супруга женщины с тяжелой челюстью? Какой дурман меня
обволакивал при нашем-то безветрии! Какой счастливый случай накликал
ветерок!
Я велел Афанасию достать кое-что из хвалимых либеральных изданий. Не
могу отказать авторам в талантливости, а издателям даже в некотором
либерализме, но ведь слово "либерализм" - слово не столь опасное, сколько
пустое. Мне даже понятнее Пугачевы, мечтающие о власти, чем господа,
скорбящие о народе. Мне даже сдается, что это они скорбят от собственных
несовершенств или из раздражения по поводу личных неудач. Если бы они
удосужились познакомиться с историей получше, они бы с изумлением увидели,
что всегда и во все времена возникали надушенные и утонченные одиночки,
провозглашающие свое единомыслие с народом до тех пор, покуда не наступало
крушение иллюзий, покуда им не отдавливали ногу или не били по физиономии.
Даже я был знаком с некоторыми из них, и, благоговея перед их порывом и
святой слепотой, я вижу, как они обольщались, считая, что их рыдания нужны
тем, над кем они рыдают.
И, кроме того, если уж рыдать, так отчего же не порыдать и обо мне,
надевающем вицмундир, которого я внезапно оказался достойным? Обо мне, чье
желание просто жить по своим страстям доставляет лишь огорчения стольким
совершенным и безукоризненным созданиям?..
Самое ужасное заключается в том, что в этой суете уже нельзя вернуться
к прежнему! Нельзя оживить Александрину и, помня, что жизнь коротка, быть
щедрым. Нельзя оживить старика Распевина и наградить его не за храбрость, а
за чистую приверженность к пустым фантазиям. Нельзя оживить того поэта, не
подвергая его участи стреляться вновь... Ничего нельзя. И нельзя пригласить
господина ван Шонховена на чашку чая или отправиться с ним смотреть, как по
Неве проходит лед. Нельзя, нельзя...
...Шпион появился в моем доме вновь, как ни в чем не бывало, и первым
же делом уселся пить чай в семейном кругу. Поклонился мне с удивлением,
будто не надеялся меня снова встретить.
Все почти вслух говорят, что наша страна на грани катастрофы, что
воровство и взяточничество достигли апогея, и если завтра выяснится, что
царь пропал, стало быть, его украли, чтобы обменять на орден или еще на
что-нибудь.
Внезапно, как снег на голову, письмо от Анеты Фредерикс. "...Отчего же
Вы меня забыли? Или случившемуся между нами Вы придаете большое значение? Я
думала о Вашем уме лучше, дорогой Сереженька. И потом, Вам бы следовало
догадаться, не любя меня всерьез, что любовница я хуже, нежели друг... Все
время слышу о Вас всякие толки, и мне Вас жаль. Заехали бы, ведь ничего
ровным счетом и не было, так, туманные пустяки..."

"13 октября...
Объясняться с графиней Румянцевой нет сил. Я написал ей короткий
меморандум в том смысле, что ее надежды не имеют под собой почвы. Я боялся,
что последует длительная осада, проклятия, мигрени и пересуды, однако она
проявила высшее благородство, что весьма странно в ее положении и при ее
воззрениях, и ответила холодным изысканным двухстрочием, заключенным в
деловой конверт. Там, правда, была горькая фраза о моем эгоизме, но против
этого можно устоять. Когда-нибудь, если нам будет суждено случайно
встретиться, но уже не в качестве антагонистов, а просто как старым
знакомым, я ей, наверное, скажу, что громкое провозглашение любви так же,
как громкое провозглашение патриотических чувств, подозрительно...
Листья летят с дерев... Уныние в природе умопомрачительное. Наверное, в
связи с этим и нищих в Петербурге прибавилось, и их немытые орды заполонили
все паперти, так что трудно пробиться.

...Помнишь ли труб заунывные звуки,
брызги дождя, полусвет, полутьму?..

Если бы было две жизни, можно было бы одну посвятить напрасным
сожалениям и скорби. Да она одна.
У Амирана Амилахвари есть чудесная особенность: не разделяя многих моих
воззрений, образа жизни и пр., - не разоблачать, не давить, не навязывать,
не презирать, не кощунствовать, а делать вид (и это не в смысле притворства,
а из уважения к чужим нравам), что он разделяет все это. Вольный дух,
впитанный им с детства в своей райской Грузии, не позволяет и ему быть над
другими судьей. Должно быть, там, в его стране, и в самом деле есть нечто,
чему нельзя выучиться, а можно приобрести лишь с молоком матери. Несмотря на
свой безукоризненный французский и истинный аристократизм, он пленительное
дитя гор, и никакой Петербург не в состоянии испортить его кровь. Надо
послушать, с каким обожанием он говорит о своей родине, с которой он
расстался в детстве, о своей сестре, с которой видится раз в три-четыре
года, о своих родителях, о грузинской кухне, как поет на своем гортанном
тарабарском языке, как хватается за саблю, чтобы у вас не возникло страстной
потребности бросить все и отправиться стремглав туда в поисках исцеления...
"Быть может, за хребтом Кавказа..."
Какая прелесть тишина! Оболтус Афанасий пришел в себя, напялил дурацкий
галстук и предстал передо мной с укором во взгляде. Вообще, хоть я и виноват
перед ним, мне начинает надоедать его осуждающая физиономия. Я терплю его
как большого оригинала да и по привычке, но ему не следовало бы
злоупотреблять этим. Шпион, кажется, совсем поселился в доме. Он презирает
меня и, если судить по его виду, надеется, что в скором времени я буду
носить сшитое у него парадное виц-ярмо. Вчера по его настоянию я прочел ему
целую лекцию о моей картине, конечно не упомянув имени несчастного
Муравьева. Однако он, каналья, видимо, что-то чувствует или даже знает,
что-то такое в нем бурлит и вынашивается, о чем-то таком он все время
размышляет, и посапывает многозначительно, и хмыкает... Если учесть, что
государю всякое воспоминание о происшествии на Сенатской - нож острый, то не
исключено, что эта тайная фамилия все же станет достоянием тех, кто этим
интересуется. Любопытно, как мои безумные дамы будут бить отбой и отменять
венчание? Какие чувства при этом будут волновать их души, каких проклятий
удостоюсь я..."

"15 октября...
Неужто есть резон у тех, кто осуждает меня за безразличие к
общественной деятельности? У Кассандры, например, которая твердит, что
должность меня "не унизит"? Или я не знаю, как это выглядит?
- Вы отличаетесь таким направлением мнений, которое готовит вам в
будущем большие неприятности, - сказала она.
Что бы это могло значить? Неужели желание быть независимым может
доставлять огорчение здравомыслящим людям? Бедная Кассандра, она так
привержена к дворцовому стилю мышления, что представляет себе всю планету
чем-то вроде фрейлинского коридора, где отступления от этого стиля
расцениваются как порок.
От Натальи ни слуха ни духа. Какое блаженство!"

"17 октября...
Неожиданно свалился прямо на голову поручик Катакази. Партикулярный,
благоухающий французскими ароматами, похожий на хорошо остриженного пуделя.
Нужно было видеть, как небрежно швырнул он лакею вымокший под дождем
редингот, как величественно распорядился шляпой, как впился в меня
маленькими черными глазками, ожидая, что я вновь, как некогда, оскорблю его,
не пустив далее сеней. Однако мой строптивый бес на сей раз велел мне быть
снисходительнее к этому несчастному проверщику чужих подозрений. Поручик
сделал вид, что иного приема и не ожидал, хотя легкий румянец, вспыхнувший
на круглых щечках, и сверх меры плавная поступь выдавали бурю, клокочущую в
нем.
Разговор у нас получился знаменательный.
Катакази. Прошу прощения, князь, что обеспокоил, но как вы можете
догадываться, не жажда личного удовольствия...
Я. Я рад видеть вас в моем доме, господин поручик.
Катакази. Весьма польщен, хотя оставляю за собой право усумниться, что
встреча со мной может доставить вам радость.
Я. Вы ошибаетесь. Я действительно рад хоть как-то сгладить мою давешнюю
неучтивость и готов вас выслушать.
Катакази (торжественно). Князь, я вновь обращаюсь к давней теме о
проживании у вас без вида на жительство некоего маркиза Труайя.
Я. О господи, дался вам этот маркиз!
Катакази. Видите ли, существует незакрытое дело (смеется), и я не могу
его закрыть, прежде чем не внесу ясности... Итак, проживает ли он у вас?
Я . Это фигура мифическая, поверьте...
Катакази. Вы хотите сказать, что его выдумали?
Я. Вот именно. Я удивлен, что у вас эта безделица может вызывать
столько хлопот.
Катакази. Позвольте мне усомниться. Все данные говорят об обратном.
Я. Какие данные? Поручик, вы шутите. Я всех знаю в своем доме. Ну,
может быть, он рядится в кого-нибудь из моих лакеев?
Катакази. Отчего же нет?
Я . Тогда я пас...
Катакази (шепотом). Маркиз Труайя, как стало известно в Третьем
отделении, выходец из Франции, сторонник республиканских идей, тайно
проживающий у вас с целями, о которых мы можем лишь догадываться...
Я . Это уже становится любопытным. Почему же у меня?
Катакази. Ну, это совсем просто. По рекомендации вашего друга князя
Приимкова Андрея Владимировича. (Смеется.)
Я. Ну и вздор... При чем тут Приимков? Маркиза Труайя не
существовало...
Катакази (со вздохом). Ну хорошо, вы князя-то Приимкова, надеюсь,
знаете?
Я. Послушайте, поручик, вам не кажется, чго мне следовало бы указать
вам на дверь? Вы не опасаетесь за такой исход нашей встречи?
Катакази (с очаровательной улыбкой). Нет, князь, не опасаюсь. Я ведь не
прихожу тогда, когда это может со мной случиться. Я ведь не поболтать пришел
к вам, не из собственных побуждений, а, как я уже имел честь уведомить вас,
по чужой воле, чтобы задать вам ряд вопросов, и вы, князь, не сможете
совершить бестактности... (Смеется.) Вы ведь знаете князя Приимкова?
Я. Да, знаю...
Катакази. Есть сведения, что, несмотря на высочайший запрет посещать
Петербург, он его украдкой посещает и бывает у вас.
Я (в замешательстве). Как вам сказать... Я слышал, что он как-то был в
Петербурге, да... не упомню сейчас, от кого слышал...
Катакази. Да это и не важно... Он был, был и у вас...
Я. Ну, знаете...
Катакази. Вы запамятовали: он был у вас, тем более что вам в вашем
затворничестве хочется иногда поделиться с кем-нибудь, а кроме него, людей
достойных, с вашей точки зрения, вокруг вас нет...
Я. Это фантазии, и это не имеет отношения к мнимому маркизу. Тем более
что у меня много друзей.
Катакази. Это не фантазия, а цепь логических умозаключений.
Я (упрямо). Это вздор.
Катакази. Слово, которое не может служить аргументом.
Я. Мы затягиваем беседу...
Катакази. Войдите в мое положение: в бумагах Третьего отделения
значится, что маркиз Труайя посещал вас два года назад, в январе сорок
шестого года. Это известно достоверно. Я не настаиваю, что он и нынче
проживает у вас, но, ежели он значится, стало быть, он был? (Смеется.)
Войдите же в мое положение: я должен закрыть это дело и не могу. Теперь,
когда Франция подарила нас такими событиями, да и вся Европа бурлит и
бесчинствует, дело маркиза Труайя приобретает новый оттенок... Войдите в мое
положение...
Я. Я был бы рад хоть в чем-то содействовать вам, но это все такой
вздор...
Катакази. Мы не утверждаем, что вы разделяете его воззрения, упаси бог;
просто он заглянул на часок, ошибся адресом, молчал, пил кофий, исчез, ну,
что хотите, лишь бы закрыть дело...
Я. Но это несусветица какая-то...
Катакази. Вам следует лишь подтвердить, что он был, и все. Мы закрываем
дело, и все...
Я. Вы просто смеетесь надо мной.
Катакази. До смеха ли тут? Я умоляю вас войти в мое положение! Вам это
ничего не стоит, а у меня гора с плеч.
Я. Если эта пустая формальность может вас...
Катакази (оживленно). Вот именно... Но из-за нее уже несколько лет я
испытываю всяческие сложности по службе.
Я. Черт возьми, извольте же: был проездом, задержался на полчаса, чинил
колесо брички...
Катакази. Великолепно, только не колесо, князь, ибо это происходило
зимой, в январе, если вы помните...
Я (распоясываясь). Ладно, извольте, полоз саней, кнутовище, дышло,
колокольчик, нельзя же без колокольчика. Французский колокольчик!..
Подковывали коренную, пристяжную, делали компресс кучеру, пустили кровь
маркизу...
Катакази. Вот вы смеетесь, а у меня гора с плеч. Теперь мы закроем это
проклятое дело, и все. Кстати, князь, не мешало бы вам, это мой дружеский
совет, впредь, ежели, скажем, появится этот таинственный маркиз, ну, мало ли
что может с ним еще случиться, послать к нам вашего человека, чем вы очень
обяжете нас, да и себя избавите от излишних хлопот. (Совершенно обнаглев.)
Лично я стараюсь не допустить о себе всяких предосудительных мнений...
Я. Вы позволяете себе поучать меня...
Катакази. Помилуйте, и в мыслях не держал. Я вам так признателен, так
признателен... вы меня очень выручили. Вы просто меня спасли. (И вот он
поднялся, чтобы удалиться.) Что ж делать, князь? В моем положении выбирать
не приходится... Я не могу, ваше сиятельство, позволить себе удовольствие
думать только о душе. Для вас, может быть, все это сущая безделица, а для
меня служба, как говорится, мать, а мундир - отец родной... Прошу прощения
за беспокойство... (Уже в дверях.) Да, кстати, простое любопытство, вот
знакомый вам господин Колесников... как вам его сочинения?
Я. Что-то не припомню такого.
К а т а к а з и. Колесникова? Помилуйте... Ну литератор, пишет в
журналах...
Я. Нет, нет... Не припоминаю...
Катакази. Странно. А он-то вас знает...
Я (вспомнил салон господина Свербеева, две замерзшие ноги). А-а-а, ну
как же... да, мы незнакомы. Случайная встреча... А что, господин поручик,
вы... я, признаться, не читал его сочинений... а вы хотели что-нибудь... я
вообще современных журналов не читаю. Хотя он показался мне довольно
любопытным созданием...
Катакази (оживленно). Вот именно, вот именно! Действительно
любопытное... В одной из его статей проскользнуло мнение... э-э... ну, там
была такая деталька... ну, как бы... в общем, намек на то, что некая сила
вторгается в искусство с целью его искоренения...
Я. Вам виднее. Уж если вы с ним так накоротке... Я статей не читаю.
Катакази. Да ведь я так... Не дай бог вам с ним заговорить - заговорит.
(Смеется.) Апломб, дурные манеры... Вы не находите?
...Вдруг он принялся от меня отдаляться, отдаляться, исчезать,
погружаться в небытие. Когда я очнулся, его уже не было ни в комнате, ни,
кажется, в доме. Я понял, что со мной произошла опять та самая дурнота, над
которой я, пользуясь ее длительным отсутствием, уже посмеивался как
победитель. Вот так штука! Где же искать спасения?.. А что, если доктор
Моринари одним движением руки смог бы меня исцелить?.. О, поздние
сожаления!"

"19 октября...
Ничто не проходит без последствий. Оказалось, что и эта нелепая сцена с
поручиком имела свое продолжение. Я получил письмо.

"Ваше сиятельство!
Считаю своим долгом еще раз поблагодарить Вас за Ваши удивительные
благородство и щедрость, с которыми я имел честь познакомиться, будучи у Вас
третьего дня с официальным визитом. Признаюсь, лишь на короткое мгновение у
меня возникла возмущающая мое достоинство мысль о попытке с Вашей стороны
подкупить должностное лицо. Повторяю: лишь на короткое мгновение, ибо Вы
предложили мне деньги с такой искренностью и так по-дружески, что
подозревать Вас было бы подлым, а не принять денег - значило бы оскорбить
Вас в лучших намерениях.
Я поражен Вашей проницательностью: как Вы могли угадать, что я и моя
семья находимся в крайности, почти бедствуем!
Отныне я считаю себя Вашим должником и финансовым и духовным и уповаю
на бога в надежде, что он предоставит возможность мне доказать Вам это в
самом ближайшем будущем.

Всегда готовый к услугам,
Вашего сиятельства покорный слуга
поручик Катакази Тимофей".

Так вот, оказывается, чем кончился наш разговор! Я в припадке идиотизма
всучил ему бумажник с ассигнациями, а он не решился мне отказать. Впрочем,
боюсь, что он все-таки принял эти деньги как выкуп за мое спокойствие. И то
дело!.. Кстати, денег было, как я помню, триста рублей! Не слишком ли много
для одной паршивой Катакази?"

"21 октября...
Какое письмо прилетело ко мне из Москвы нынче - маленькое, надменное,
насмешливое! Я - "милостивый государь", а моя учтивость, оказывается, просто
трусость; я поступил не по-ваншонховенски, и мне нет прощения!
"...В письмах я смелее, заметьте. Это, наверное, последнее мое письмо.
Я пишу потому, что до сих пор не могу прийти в себя от изумления после
Вашего московского визита. Не смею скрывать, что я была так рада, что стала
вдруг как деревянная. Наверное, когда бы я была на Вашем месте, а Вы на
моем, меня бы очень возмутило Ваше поведение. Какая дерзость - так холодно
встретить человека! Я знаю, что Вы больше никогда не пожелаете меня видеть.
Это я поняла сразу же, как только увидела Вас у нашего дома: я видела, до
чего Вы были раздосадованы, встретившись со мной. Моя maman глядит на меня с
удивлением и ходит за мной с алебардой. При этом она говорит: "Мы, Бравуры,
всегда отличались крайней сдержанностью в выражении чувств". Мне стыдно, что
Вы могли подумать, что maman желает мне зла.
После того как вы позорно сбежали, мы все вместе очень хорошо
поужинали, перевязали раны на голове у милого поручика Берга и проводили его
на Кавказ в действующую армию. Он надеется быстренько победить всех этих
горцев и вернуться с Владимиром или Анной. Так что у меня все хорошо. Я
слышала, что и у Вас все наладилось и Вы теперь заживете счастливой семейной
жизнью, и слава богу..."
Да, теперь мне нет прощения. Лавиния Бравура заклеймила меня, и
поделом. Амиран, прочитав письмо, сказал: "Уж не влюблена ли она в тебя?
Такие барышни в пятнадцать лет только и делают, что влюбляются. Хотя она и
пишет о Мишке Берге, но его можно только пожалеть, потому что эта худенькая
дочка колдуньи слишком насмешлива для счастливой невесты..."
Дался же мне этот господин ван Шонховен, которого больше нет! Однако
что-то вроде досады иногда точит меня при мысли, что поручик Берг,
продырявив несколько несчастных горцев в отместку за побои, которые он здесь
получал от Коко, вернется и поведет господина ван Шонховена под венец!..
Никакого ван Шонховена не было и нет.
- Кто такой господин ван Шонховен? - спросил я у Афанасия.
- А кто их знает... - ответил лентяй.
- Да ты сам его сюда водил! - возмутился я.
- Да я, если позволите, кого только к вам не водил, - ответило
чудовище.
Значит, воистину ван Шонховена нет..."

"23 октября...
Бедная Наталья. Что может предпринять женщина в ее положении?
Действительно, ситуация не из легких. Мой ужас перед насилием заставил и в
графине увидеть нечто пугающее, а она обыкновенная баба с несколько
тяжеловатым подбородком, что, вероятно, ровно ничего не означает. Желание
соединиться со мной - каприз; лихорадочность и упорство, с какими она этого
добивалась, - верное служение своей природе. Пора к этому привыкнуть и не
презирать их за это, ибо поглядеть на себя со стороны - тоже небось картина
не самая приятная, особенно когда ты не позируешь перед кем-то, не
сдерживаешь своих инстинктов, не притворяешься в угоду молве, а все себе
позволяешь: и громко глотаешь слюну при виде лакомого кусочка, и шею тянешь,
подобно гусаку, и ножками сучишь, к чему-то такому стремясь и чего-то
добиваясь... А ведь каждый стоит столько, сколько стоит то, о чем он
хлопочет. И опять древние правы.
Читать древних - значит беседовать с ними. Беседа очищает. Я и беседую.
А вот с нынешними не хочется. Что же мешает? Пожалуй, то, что древние умеют
говорить и о тебе тоже, тогда как нынешние - всегда лишь о себе.
Единственный, с кем можно говорить или прекрасно молчать, не испытывая
при этом чувства неловкости, это по-прежнему Амиран. Когда это любвеобильное
чудо, в котором всегда таятся жаркие угли, чтобы вспыхнуть при первой нужде,
появляется у меня, мне хочется, накинув плащ, провалиться в безлунную ночь,
превратиться в малую тень под защитой его широкой тени, прокрасться через
парк, перелететь через Неву, догнать безвестную коляску, пристроиться на
запятках и мчаться, трясясь на ухабах, куда-то... или обгонять ее
гигантскими скачками, касаясь краем плаща дверцы, пугая засыпающую в глубине
Евдокию Спиридоновну или какую-нибудь Матрену Евлампиевну, лишенную моих
пустых несчастий, предвкушающую свой приезд в имение, где ее ждут с
городскими пряниками и шляпками от Дюпре... Мне хочется...
А вместо этого мы отправились на бал, где Амилахвари хотел развеять мою
меланхолию и сделать меня, как он сказал, "похожим на человека", а я -
поглядеть, что произошло за время моего длительного отсутствия в обществе.
Но развеивать, как оказалось, было нечего, ибо меня с недавних пор
обуревали решительность и непреклонность, да и за время моего длительного
отсутствия ничего не произошло, и что могло произойти в этом установившемся
мире? Наталья, естественно, была там, но сделала вид, что меня не видит, что
я отметил с большим облегчением, не имея вовсе никаких намерений участвовать
в дипломатической суете. Было - было... Она была очень хороша собой и
грустна, но казалась мне почти незнакомой. Нессельродиха очень милостиво мне
поклонилась, из чего я заключил, что моя служба, моя свадьба, моя судьба
больше не вызывает сомнений у этих людей и я уже числюсь в их списках
прощенным и обласканным.
Не разочаровывая их, я поспешил ускользнуть от танцев и слонялся от
буфетной до карточных столиков и обратно, пока не почувствовал, что мир
вполне приличен.
Они меня оставили в покое, пусть ненадолго. Во всяком случае, пока не
откроется для них степень моего падения. Тогда грянет гроза... А пока я
предоставлен самому себе...
Да как вы можете сразу знать, что во мне происходит и что мне нужно,
ежели я там, хозяин своему телу, не могу этого определить?"

37

Был самый разгар бала. Люстры пылали как безумные. Оркестр надрывался.
Возбуждение усиливалось. Начинало казаться, что в этом громадном, ярко
освещенном ящике неистовствует нечто, не имеющее единой формы, многоликое,
хохочущее, улыбающееся, стонущее, потное, не умеющее остановиться, вся его
короткая жизнь без прошлого и будущего, отмеченная лишь этим неудержимым
движением в замкнутом пространстве, тряской, судорогой, где даже от былой
надменности Натальи не осталось и следа и графиня, распавшаяся на несколько
частей, пустилась в погоню за каждом из них, запрокинув голову, с
полуоткрытым наглым ртом, с глазами, затуманенными наслаждением; и
разрозненные одинаковые казенные счастливые лица гвардейских аполлонов, и
множество неискушенных длинношеих сероглазых маленьких ваншонховенов,
судорожно вцепившихся в толстые аксельбанты, в свисающие "a la grognard"
эполеты, закативших глазки, летящих в блистательную бездну с восторгом
первооткрывателей. И новые вспышки оркестра уже на грани катастрофы, где-то
там, наверху, старающегося из последних сил внушить этому празднику, что это
и есть то самое, ради чего все... и эта жизнь, и это счастье, так было
всегда, так есть и так будет во веки веков. И, когда разнесся слух, что
должен быть государь, все завертелось пуще, чтобы он смог лишний раз увидеть
каждого из них во всем блеске преданности и умения и чтобы это все заглушало
крикливые истерики босого господина Колесникова в темно-зеленом вицмундире,
не допущенного к этому торжеству и потому, наверное, поминающего Пугачевых.
В буфетной Мятлев столкнулся с полковником фон Мюфлингом. Тот уже
возвращался обратно. Его соломенные брови и соломенные усы сияли сквозь
клубы табачного дыма.
- Можно п'думать, что вся Россия танцует нынче здесь, - сказал он,
подмигивая. Видимо, он рад был встретить Мятлева и снова выпить. - Если
господина Приимкова привести сюда с его мыслями, его, п'жалуй, растерзают,
а?.. Можно п'думать, что вся наша жизнь - оспе... опсе... ослепительный
праздник, а?..
Он стоял перед Мятлевым, слегка покачиваясь, не сводя с него
бледно-голубых глаз. От его мундира исходило умиротворяющее сияние, так что
даже Мятлев ощущал себя первым счастливчиком королевства, и даже Наталья
снова казалась ему верхом совершенства, и он намеревался добраться до нее и
сказать ей, что большего счастья, чем соединиться с нею, не может быть, и
что пусть она, несмотря на его состояние, верит, что это так и есть, и что
завтра же... и пусть она порвет его последнее письмо с отказом и прочим
бредом...
Но перед ним стоял полковник фон Мюфлинг, и это спасло Мятлева от
неверного шага. Что же касается до полковника, то Мятлеву действительно было
приятно говорить с ним, ибо он показался князю единственным живым в этом
океане символов, а кроме того, им было о чем поговорить, что вспомнить, если
иметь в виду несчастную Александрину, и фон Мюфлинг сказал:
- У вас доброе сердце, вы молодец... Это было такое существо, что я
плакал, даю вам ч'сное слово, когда вы ее спасали там... и после я не мог
ужер... удержаться от слез... и когда я узнал, что она от вас сбежала...
- Вы перепутали, - сказал Мятлев, - она покончила с собой... Чахотка.
- Вот именно, - поддакнул фон Мюфлинг, - б'дняжка...
- Полковник, - сказал Мятлев, - ваш поручик Катакази проявляет ко мне
повышенный интерес...
- Катакази? - удивился полковник. - Эт-т-то кто?
- Ваш Катакази, - сказал Мятлев, сердясь, - поручик ваш. Он врывается
ко мне с намеками, угрозами и подозрениями...
- С подозрениями? - еще больше удивился фон Мюфлинг. - Да в чем же вас
можно подозревать? Кто такой Катакази? Где?.. Э-э-э, гоните его в шею... -
он усмехнулся, - не сентяйтесь... не стесняйтесь... Мало ли ч'во. Эдак,
знаете ли, каждый... А может, он просто влюблен?
- В кого? - изумился Мятлев.
- В вашу утопленницу... - Тут полковник резко встряхнулся. - Я
оговорился, - сказал он трезво, - и у меня перемешались разные отрезки
времени и разные обстоятельства, наслоились, так бывает... - и пошел туда,
где играли в карты...
Кто-то сказал, что государь вот-вот должен прибыть. Пора было уезжать,
чтобы с ним не столкнуться. Мятлев боялся государя, как опостылевший пасынок
боится отчима, как заяц - январского волка, как дворовая девка - нового
барина, как бродяга - околоточного надзирателя... Он боялся собственной
беспомощности, ибо знал, что возненавидит себя, если вынужден будет
оказаться перед ним бессильным, а это не могло быть иначе. Это уже потом он
корил себя и распинал за то, что позволил себе отправиться на этот бал, ибо,
когда он покидает свой дом, его подкарауливают несчастья.

38

"25 октября...
Нынче утром я велел Афанасию восстановить вестибюль в прежнем виде.
Здесь, в своем доме, я могу позволить себе то, что я хочу. Это должно
утешать. "Общественные приличия против нашего счастья, зато любовь - награда
за огорчения". Если прав Филострат, тогда об чем заботы?.. Афанасий собрал
людей, и все они там кряхтели, ухали, наваливались разом, так что дом
дрожал, как легкая охотничья палатка".

"26 октября...
Человек от Румянцевых принес мне очередной souvenir*.

* подарок фp.

Большой пакет в золотой соломенной бумаге долго вскрывали прямо в
вестибюле. Афанасий и господин Свербеев работали не покладая рук. Особенно
Афанасий, ибо шпион старался больше командовать. Камердинер его слушается
даже больше, чем меня. Заглядывает ему в глаза, поддакивает, ждет
одобрения... Из бумаги извлекли сверток поменьше, а из него прелестную
фарфоровую табакерку в золотой оправе. На ее крышке на красноватой веточке
сидели, отворотившись друг от друга, два грустных попугайчика. Табакерка
была прошлого века и довольно ценная, но я тотчас же разглядел в ней
печальный намек, и это мешало мне любоваться искусной работой. Интересно,
под каким из попугайчиков подразумеваюсь я?
Хотел заехать к Анете, исповедаться, да не вышло..."

"28 октября...
Вот страшное событие, и я его участник! Мне рассказали, как было дело.
Этот симпатичный человечек, воспевающий свои таланты с откровенностью
ребенка и твердо убежденный в собственной правоте, сидел в кругу своей
семьи, на самом почетном месте, и, наверное, как и везде, провозглашал свои
принципы и расточал хулу произволу, в то же время с благоговением поглядывая
на новехонький вицмундир, право носить который он завоевал потом и кровью и
ежедневными унижениями; и вот он разглагольствовал о том о сем, скромно
потупляя глазки и под столом постукивая босыми ногами одна о другую, как
вдруг позвонили, и явился поручик Катакази с частным приставом, и велели ему
одеваться по повелению генерала Дубельта. Они прервали его застольную речь,
и он даже не успел еще сказать о том, что господин Некрасов в "Современнике"
делает свое дело и что господин Краевский в "Отечественных записках" терпит
от цензуры, как ему велели одеваться. "Позвольте, позвольте", - пролепетал
он, еще ничего не понимая, но поручик Катакази, у которого было на то право,
ничего ему не позволил и был неумолим, потому что на нем был синий мундир,
за который нужно было расплачиваться. Тут началась суета, паника, слезы, так
как никто из членов семьи не мог представить себе такого оборота дела, да и
он сам впал в полную прострацию, не понимая, как это его, владельца
темно-зеленого вицмундира, чина, должности и жалования, заслуженных им
нелегким способом и верноподданным старанием, как это его могут заставить
ехать на съезжую и обвинять, и кто? Да такой же, как он, только одетый в
синий мундир! Что же это такое, наверное подумал он, да неужели синий цвет
более говорит о качестве человека, нежели темно-зеленый? "Это недоразумение,
господа, - сказал он белыми губами, - меня ведь хорошо знают... Это
недоразумение..." И, даже одеваясь, он все еще не мог понять, что
темно-зеленый мундир выдается не для того, чтобы он в нем красовался перед
своими подчиненными и позволял себе казнить и миловать тех, над кем он
поставлен, а для того, чтобы он не забывал, что отныне он в темно-зеленом
мундире и стоит столько-то и столько-то, и не больше, и что нельзя совмещать
темно-зеленое благополучие с дерзким направлением ума. Иными словами: любишь
в саночках кататься - люби саночки возить, а ежели ты, скажем, противник
саночек, то нечего в них и садиться и лететь, сладострастно замирая.
Вот так его и увезли, и дальнейшая его судьба мне покуда неизвестна.
Наверное, вид мой был ужасен, когда я вошел в дом, потому что Афанасий
отскочил в сторону и замер в полумраке. Я тотчас прошел к его комнате и
распахнул дверь. Шпион, как обычно, сидел у самовара и прихлебывал из
блюдца. На этот раз рожа его показалась мне еще отвратительней. "А где же
ваши темно-зеленые вицмундиры, - хотел закричать я, - и ваши красные
ножницы, с помощью которых вы притворяетесь и притворяетесь, и вообще где
вся ваша фальшивая дребедень, и вообще какого черта вы здесь расселись в
моем доме! Что вы здесь делаете, черт вас дери совсем! Вон отсюда! Чтобы
духу твоего!.. Афанасий, свинья, неси сюда арапник!.." - хотел закричать я,
но не смог.
Видимо, он все-таки успел все это прочитать на моем лице, так как
оставил блюдце, вскочил, низко переломился, кланяясь, как мне показалось, с
насмешкой.
Я повернулся было, чтобы уйти, хлопнув дверью, но он меня опередил и с
таким внезапным подобострастием принялся упрашивать меня повременить, что я
задержался. Затем он распаковал большой сверток, лежащий на столе, и извлек
оттуда новехонький темно-зеленый вицмундир, который он сшил специально для
меня. От изумления я растерялся, но взял себя в руки и сказал Афанасию:
- Изволь тотчас же расплатиться с этим господином, а тряпки выкинь,
чтобы я их больше не видел... Я очень сожалею, но в них теперь мне нет
нужды. Это мне не нужно.
- Вы бы примерили, ваше сиятельство, - чуть не плача, сказал шпион. -
Лучше нигде не сошьете...
Я ушел от них, проклиная себя за слабость и в то же время испытывая
странное чувство нереальности происходящего. Вдруг перестало вериться, что я
действительно побывал однажды в салоне, где этот костлявый соглядатай
набрасывал мне на плечи пахнущее воском сукно".

39

(От Лавинии - Мятлеву, из Москвы)
"Милостивый государь Сергей Васильевич, я бы не осмелилась тревожить
Ваш покой, когда бы не страшные слухи о Вашем несчастье. Вся Москва говорит
об этом ужасном пожаре. Неужели ничего не удалось спасти? Вы-то хоть
целы-невредимы? Мне очень горько за Вас, да и за себя тоже: ведь теперь
больше нету дома, куда хаживал господин ван Шонховен и где его так радушно
принимали. А как же могло случиться такое несчастье? Или это злой умысел?
Ведь что ни говорите, а недовольных Вами множество...
Пользуюсь случаем, чтобы сказать Вам, что я жива-здорова. Рождество мы
справляли в семейном кругу, и еще был господин Ладимировский, о котором я
Вам как-то сообщала. Он милый человек, а когда сбрил бородку, то и вовсе
помолодел. Мы с ним довольно дружны, а от моей детской к нему неприязни не
осталось и следа. Он меня обучает фехтованию и стрельбе из пистолета, и я
уже на тридцать шагов опрокидываю бутылку из-под шампанского.
Мы все очень обрадовались за Вас, когда узнали, что Вы намерены
жениться на графине Румянцевой. Это замечательно. Однако радость наша,
видимо, была преждевременна, ибо этот ужасный пожар случился так некстати...
До женитьбы ли тут?
Мужайтесь, милый князь, все устроится.
Недавно я вдруг вспомнила, как однажды, когда мы проводили лето на мысе
Валки, я, наскучив людьми, убила Калерию и одна отправилась на необитаемый
остров. Там был такой песчаный островок с редкими соснами, где я соорудила
себе хижину и решила в ней поселиться. Однако меня разыскали и стали
внушать, что девушка на выданье должна думать о другом. Но, пока я сидела в
своей хижине, я вспомнила Вас и подумала, что как было бы хорошо и Вам здесь
поселиться. Мы бы могли разговаривать о чем угодно, никуда не торопясь. А
что, если Вам вдруг захочется это осуществить? Тогда я Вам с радостью все
покажу: и как найти этот островок, и из чего построить хижину...
Ах, князь, все-таки все сложно вокруг. Иногда хочется кричать, да
хорошее воспитание не позволяет. Простите, что надоедаю Вам по праву старого
знакомства. Чего себе не позволишь? Вы можете не утруждать себя отвечать - я
не обижусь..."

40

Гроза скапливалась в сыром петербургском воздухе исподволь, незаметно.
Главные ее стрелы были направлены на деревянную трехэтажную крепость Сергея
Мятлева, избавившегося наконец от визитов, от шпионов, от угрызений совести;
позабывшего наконец злополучного темно-зеленого Колесникова, тонкошеего
господина ван Шонховена, графиню Румянцеву и свои недавние смятения. Все
установилось как будто, все как будто утряслось; даже рыжеволосая Аглая,
обалдевшая было от пинков дурацкого камердинера, вдруг зарозовелась,
расправила круглые плечи, выпятила горячую грудь, хихикала, сталкиваясь с
Мятлевым ненароком в коридорах, на лестнице, среди мраморных статуй,
напоминая молодому затворнику, что жизнь продолжается и пора встряхнуться, а
это все и было, как оказалось, преддверием грозы, но, вероятно, надо было
обладать не нашей прозорливостью и не нашей чувствительностью, чтобы суметь
ощутить ее приближение. Это уже после, когда она наваливается и ударяет, мы
хватаемся за сердце, выпучиваем глаза, сокрушаемся о собственном
легкомыслии, а тогда, когда она только еще скапливается, набирает силу,
созревает, подобно августовскому яблоку, мы беззаботно скалим зубы и
внезапную грозовую свежесть воздуха воспринимаем как благо.
Октябрь миновал, затем ноябрь, за дождями повалили снега, ударил мороз,
затрещал лед на Неве, заскрипели печальные осины в поредевшем парке, иногда
слышался по ночам далекий волчий вой, деревянная трехэтажная крепость, никем
не подожженная, расшатывалась все заметнее, уже в ранних сумерках зажигались
почти бесполезные фонари... Однако Петербург кипел, страсти бушевали,
подогреваемые жаром печей и каминов; носились слухи, подобные летучим мышам,
один фантастичнее другого; в бывших покоях Александрины по ночам тихо и
монотонно выло пожилое привидение, уже никого не пугая...
Сначала приехала страдающая фрейлина Елизавета Васильевна, изнемогающая
под бременем огорчений, уже давно не похожая на сестру, теряющая слова,
путающаяся в обвинениях. Надо было видеть ее трагическое лицо, чтобы
лишиться даже последних сожалений, если они еще были.
Природа не могла придумать худшего ходатая по делам графини Румянцевой.
- Послушайте, - сказал Мятлев сухо, проводя этим "вы" резкую черту меж
былым и настоящим, давая понять, что чаша переполнена и что отныне разговор
может быть только официальным, - послушайте, страдания этой молодой дамы,
слишком ловкой для своих лет, меня не интересуют. Я надеюсь, что вы здоровы
и счастливо избежали гриппа? Видите ли, ее поползновения слишком откровенны,
и на этот счет имеется весьма изрядное количество титулованных затычек...
Княжна. Чего?.. Каких?..
Мятлев. Ну этих, кто бы мог утешить графиню в ее естественной
потребности обременить себя семьей...
Княжна. Вы оскорбляете женщину, которая любит вас и носит под сердцем
вашего сына...
Мятлев. Очень сожалею, но согласитесь...
Княжна. Ах, вы смеете предполагать, что дитя...
Мятлев. Я говорю о другом...
Княжна. Граф Нессельроде в полном недоумении. Ну хорошо, пусть господин
Амилахвари, вот он, такой спокойный и справедливый, и в нем столько к вам
участия, пусть он скажет, если вы пренебрегаете моим мнением и мнением
общества, пусть он скажет сам, как ваш друг и поверенный вашего сердца...
(Обернувшись ко мне.) Я вас так уважаю, и ваше слово... Скажите, ради бога,
этому человеку, зараженному упрямством, что его поведение... Нет уж, вы не
стесняйтесь, не скромничайте, вы скажите ему... да не деликатничайте, я
прошу вас сказать...
Я. Хорошо, я скажу, дорогая Елизавета Васильевна... Ну что я могу
сказать? Я думаю, что если мой друг... графиня Румянцева очаровательная
женщина, в ней столько всяких достоинств, что просто удивительно... Это
несомненно... Я думаю вот о чем...
Княжна. Нет, нет, вы не деликатничайте, вы говорите, что думаете, как
должно быть среди нас...
Я. Да, да, вот именно. Многие были бы счастливы предложить графине руку
и сердце, я это и имею в виду. Она очаровательная и великолепная... Она из
тех женщин, которые ради любви готовы... но, дорогая Елизавета Васильевна...
Княжна.Голубчик, скажите мне прямо, то есть скажите ему, скажите это
ему, вот это все скажите ему... Вы имеете на это право...
Я. Конечно.
Княжна. Вы имеете на это право, потому что я не знаю женщин, обиженных
вами, вы так безукоризненны, что вы имеете право сказать это ему...
Я. Конечно. Разве хоть одна из тех, кого я знал, жаловалась на меня?
Кто это говорит? Никто... Никто не может этого сказать... Поэтому я считаю
своим долгом сказать вам...
Княжна. Ему, а не мне...
Я. Ему я уже все сказал, я хочу сказать вам, что он мой друг и это само
по себе... конечно, я могу обольщаться, но уж поскольку вы так
снисходительны, оценивая мои отношения с женщинами, и так высоко судите обо
мне, то я могу позволить себе смелость думать о своем друге в самом
достойном смысле, хотя это, дорогая Елизавета Васильевна, совершенно не
противоречит тому, что вы говорили, и ваши огорчения рвут мне сердце...
Княжна. Я не совсем вас понимаю... то есть я вас понимаю, но я хотела
бы, я просила вас сказать ему, вот ему... мы не можем... это невозможно... у
меня уже нет сил...
Мятлев. А может быть, вам снять с себя ваши высокие полномочия,
отказаться от этого непосильного бремени и предоставить мне самому...
Княжна. Я не понимаю вас...
Мятлев. Ну пошлите меня к черту!
Княжна. А наше имя?.. Ваша непритязательность и страсть к скандалам
общеизвестны. А наше имя? Что посоветуете вы мне, как посоветуете вы
поступить мне, когда я вижу, как оскверняется и предается поруганию наше
имя? Как прикажете поступать мне?..
Я. Елизавета Васильевна, дорогая, да будет вам ссориться! Это теперь у
вас коса на камень... Теперь вы ничего не решите... Да зачем это нам всем?..
Ну, обменяемся взаимными оскорблениями, ну, обидим друг друга, а завтра ведь
будем об том плакать...
Но слова мои не дали ничего. Она ушла со слезами в глазах, чего раньше
себе не позволяла. И камень превращается в песок, не то что слабое сердце
женщины.
Он засмеялся и сказал:
- Мне кажется, что кто-то роется в моем дневнике. - Я усомнился, но он
продолжал с жаром: - Ей-богу, я всегда захлопываю его, а тут застаю
раскрытым... и уже третий раз... и всегда на 13 октября, а нынче уже
декабрь... И вообще мой дом разрушается.
Да, дом разрушался. Привидение свирепствовало уже не на шутку. На
чердаке под синей пылью мы обнаружили погнутые ржавые гвозди, вырванные из
своих гнезд; растрескавшиеся балки; труху, в которую превратились дотоле
казавшиеся вековечными дубовые стропила. К легкому поскрипыванию лестницы
прибавились стоны, карканье, визг и причитания, и Мятлев вдруг обнаружил,
что может на слух определять любые из ничтожных событий, совершающихся выше
вестибюля. Иногда это даже занимало, ибо о каждом из живущих эта лестница
возвещала по-своему, и, мало того, по этим звукам можно было определить, кто
движется и каково его душевное состояние, и потому заранее знать, как
встретить идущего и встретить ли или укрыться в библиотеке. Да, дом
разрушался, и он разрушался стремительней, нежели следовало от него
ожидать... Он походил на старика, разучившегося владеть своим телом, мозгом:
говорящего невпопад, бессознательно переставляющего ноги, сморщенного, с
детской улыбкой, скрывающей какую-то даже ему неизвестную тайну минувшей
жизни, какой-то сладостный туман... Теперь не хватало одного сильного удара,
чтобы этот трехэтажный старик с невинной улыбкой покосился и рассыпался,
погребая под едким прахом минувшие судьбы, некогда живые страсти,
недописанные дневники, обрывки слов, потерявших значение и ценность, и
сомнительные надежды... И вот этот гром ударил и гроза началась.
"Вы с ума сошли! - писал с отчаянием хромоножка из своего тульского
далека, этот ниспровергатель, давно уже не вырывавшийся на волю: то ли
потерял накладную бороду, то ли подобрался наконец к самым заветным тайнам
сильных мира сего, и теперь ему предстояло наконец их раскрыть. - Вы с ума
сошли, чтоб не сказать хуже! Вы, с Вашим талантом писать, видеть,
иронизировать, погрязли в интрижках, адюльтерчиках, скандальчиках,
обрюхатили бабу, подражая собственному лакею, этому Фонарясию с глупой
мордой, которому не помогут ни вальтерскотты, ни галстухи с Вашей унылой
шеи. Россия задыхается в скотстве, а Вы пляшете на балах, добиваетесь
аудиенции у Нессельрода..."
И не успел еще Мятлев рассмеяться над воплем этого претендента на
звание главного соперника нынешнего государя, как явился сам Фонарясий и
доложил, что за князем прибыли, чтобы препроводить его к их сиятельству
графу Орлову нынче же вечером, сей же минут, незамедлительно. Граф почему-то
ждал его в Зимнем дворце, и карета была дворцовая.
"Да, кстати, - подумал Мятлев уже в карете, - а я ведь два года уже не
был во дворце. Как там все?" - и запел вполголоса, изумляя офицера:
- "Я сорвал для тебя этот цветик лесной..." Конечно, он не мог
предполагать, как там все получится и что он в скором времени выйдет из
дворца уже в новом качестве, он не мог этого знать и потому спросил офицера:
- Что это за спешка? Что же там могло случиться? Я спрашиваю, что это я
понадобился?
Офицер не ответил.
Старый седеющий лев встретил князя легким располагающим рычанием.
- Ну вот, - сказал он, внимательно оглядывая Мятлева, и чуть подтолкнул
его в плечо и плавно повел куда-то, - его величество, Сергей Васильевич,
решил, представьте, сам заняться вашим счастьем, он сам взялся за это. Не
многим так повезло, как вам. Ведь это, вы только подумайте, какой прекрасный
вечный отсвет будет на вас и на вашем потомстве! Я до сих пор не могу
опомниться, как он к вам вдруг милостив. И великодушен. Конечно, мы сами
эдакие тупицы и тетери, что иногда без отеческого толчка и не можем
сообразить, куда, зачем, для чего наше движение. Я сам это не раз ощущал на
себе, когда я, бывало, поддавался всяким слабостям, но тут это мягкое и
уверенное прикосновение, и тотчас все на своих местах... Не многие, Сергей
Васильевич, удостоились этой чести, но те редкие счастливчики, те, кому она
выпала, вы только поглядите на них, как у них нынче все устроилось, и я не
устану повторять, как я, когда он впервые выразил вдруг желание, то есть
проявил заинтересованность в вашей судьбе, как я был очарован этим и
пленен... Ведь государь все это делает ради нас, для нас, для нашей пользы.
Разве он печется об себе? Покуда мы не научились мыслить государственно, он
должен делать это за нас, это его крест, его долг, его бремя; покуда мы,
неистовствуя, погрязая в счастливом эгоизме, мним себя гражданами империи,
он не спит и поддерживает нас под локотки, чтобы мы не свихнулись от азарта
и не сломали бы свои шеи... Разве он печется об себе?..
"Что? Почему?" - подумал Мятлев, и испуг, похожий на маленького
встрепанного воробья, шевельнулся у него за пазухой.
- Я думаю, - продолжал меж тем граф Орлов, увлекая Мятлева все дальше и
дальше по лестницам, коридорам и вымершим залам, - я думаю, что вот и
славно, и расчудесно, что можно не доводить этого до последней крайности, уж
если его величество сам решил участвовать в этом. Ну, не напрягайтесь,
расслабьтесь, мой дорогой. Еще никто не умирал от счастья.
Сияли редкие канделябры. Дворец был тих и будничен. Караульные
гвардейцы, подобно каменным изваяниям, стояли на своих постах уже которое
столетие.
- Ее величество государыня Александра Федоровна была так всем этим
взволнована и обрадована, что тоже намеревалась быть и сама лично поздравить
вас и выразить вам свое расположение и участие, но внезапное недомогание...
"Эге, - подумал Мятлев, теряя мужество, - опять я втянут в их тайны.
Это не по мне. Это не по мне, ваше сиятельство, - хотел сказать он, - уж
лучше вы выложите прямо, что там еще стряслось?" - но не мог вымолвить ни
слова, лишь едва слышное маловразумительное нечто сорвалось с его уст.
- Ну конечно, - подхватил граф с живостью, будто прочел его мысли, - я
и не сомневался. Я уверен, что все теперь будет совершенно иначе, вот
увидите. И потом, это между нами, мы уже в таком возрасте, когда былое наше
не может не казаться смешным и лишним, не правда ли?
"Я его боюсь, - подумал Мятлев об императоре, - но я буду тверд и не
позволю ничем себя унизить. Пусть только попробует..." Однако он знал, что,
едва увидит государя, от его решительности не останется и следа.
В кабинете, тоже почему-то не очень ярко, даже, пожалуй, тускло
освещенном, некто в полувоенном сюртуке, отбрасывая гигантскую тень,
отскочил от камина и пошел навстречу, разводя руки.
- Наконец-то, - воскликнул он приятным звонким голосом, - вот и
именинник!
"И все-таки я его боюсь, - успел подумать Мятлев, - и, конечно, я
сделаю так, как он пожелает".
Из глубины кабинета, из красноватой полумглы, послышался чей-то вздох,
глубокий и мгновенный, словно шепотом произнесенное "ах!".
Долгая жизнь Мятлева, подобно неверной подруге, оставшись сама по себе,
покинула его, грустя и спотыкаясь, и сгорела в каминном пламени.
Итак, они встретились. Соблазнитель Анеты Фредерикс был близко, как
никогда раньше. По красивому лицу уже прошлось время, мешки под выкаченными
глазами стали заметнее, щеки слегка отвисли, но губы улыбались. Как странно!
Он стоял вполоборота к Мятлеву, заложив правую руку за спину, и пять
шагов между ними казались пропастью. Смертный был бессилен ее преодолеть.
Оттуда, со своего края, он пристально разглядывал князя, недоумевая, как
женщины могут проявлять благосклонность к этим неказистым очкарикам, с
тоской во взоре, с затаенной дерзостью в движениях, не очень опасных, но
очень неудобных, неудачливых, ненадежных, вечно себе на уме. Что могут
женщины видеть за всем этим, не склонные погружаться в глубокие изыскания?
Он, словно орел, на мгновение отвлекшийся от заоблачного полета, вдруг
различил перед собой ничтожного воробья и подумал: а стоит ли ему, этому,
вообще жить? Не опостылел ли он самому себе, этот вороватый, нагловатый,
бескрылый и неистребимый трусишка? Однако что-то, наверное, в нем все-таки
есть, если баронесса Фредерикс могла быть снисходительна к его чириканью,
если некогда он мог отличиться в кровавом деле, да, с тяжелой раной в
боку... выживший, да и сейчас стоял в безукоризненном фраке, стройный,
посверкивая своими идиотскими стеклами, словно это было главное из всего,
чем он мог гордиться. Ну что ж, подумал Николай Павлович, этот дерзкий
шалопай - все-таки один из моих детей, ну что ж, уж какой ни есть,
пренебрегший кавалергардством умник, отрезанный ломоть, и все же он один из
моих детей, так неловко пытающийся скрыть свой испуг и свою тщедушность, да,
да, он вовсе не мужествен, он тщедушен, виноватый передо мной во многих
грехах, он-то помнит... Так думал он, настраивая себя на торжественный лад,
приличествующий моменту, отыскивая в себе звонкие струны царственной
снисходительности, чтобы прикоснуться к ним. Экий негодяй, думал он,
продолжая глядеть на Мятлева в упор, как это он, тихоня, умудрился все-таки
подобраться к графине и обрюхатить ее, этот, один из многих моих детей,
возбудитель дурных толков, отвратительное создание на тонких ножках,
слюнявый умник, брюзга, трусливый прелюбодей...
- Вот и именинник! - сказал он.
Это "именинник" в его устах прозвучало зловеще. Однако делать было
нечего, ибо ничего понять было нельзя. "Какой я маленький и жалкий", -
подумал Мятлсв, не сводя, в свою очередь, глаз с Николая Павловича. Его не
удручало, что все многочисленные в прошлом столкновения с царем
заканчивались поражением. Разве могло быть иначе? Но что сулила эта встреча,
озаренная слабым светом редких канделябров, словно специально подобранных
так, чтобы неведомое таинство этой встречи выглядело значительней? Что мог
обещать неподвижный взгляд, правда не лишенный интереса, удивления и даже
тепла? Какая сила вдруг свела их: этого бывшего кавалергарда с высоким лбом,
впалыми щеками и с деликатной независимостью, таящейся где-то в самых
уголках глаз, и этого стареющего гиганта с мраморной кожей, самоуверенного,
заложившего руки за спину, знающего, что он может все и что все, что он
может, нужно и Мятлеву и всем его многочисленным счастливым и несчастливым
подданным, потому что, как думал он, если они счастливы, то лишь благодаря
ему, его стараниям, его великодушию, а если несчастливы, то в этом виноваты
сами? Для чего им нужно было сойтись и встать по краям пропасти в
присутствии почтительного, внезапно уменьшившегося в размерах графа Орлова?
Слабая догадка вспыхнула в мозгу Мятлева, но, ничего не озарив, тут же
погасла. "Не может быть! - с ужасом подумал он, всматриваясь в лицо Николая
Павловича, в это непроницаемое лицо. - Не может быть!"
- Послушай, - сказал государь, - как ты нерешителен. Устраивать
отвратительные выходки - ты первый, - он повернулся к Орлову. - Похоронить
генерала Рота - это он смог, живого генерала, сам все придумал. Я помню... -
и вновь улыбнулся, словно через силу.
"Наверное, он вправе припомнить мне ту печальную шутку, - подумал
Мятлев в смятении, - уж если мы так редко встречаемся, можно даже сказать -
никогда, впервые, уж если мы встретились, то он, наверное, должен мне все
припомнить, чтобы больше об этом, что его мучило много лет, больше не
говорить, он должен излить желчь, и наверное, хорошо, что он это делает, а
иначе я ходил бы в вечных врагах и меня до конца не оставляли бы в покое.
Теперь он выскажется, и ему не будет до меня дела..." - так он подумал, а
сам краем глаза посмотрел в красноватую полумглу, откуда снова выплеснулся
слабый вздох.
Там, в красноватой полумгле, одинокая и позабытая всеми, неподвижно
стояла незнакомая женщина, опустив безвольные руки; ее лицо, плоское, как
маска, не выражало ничего; два зияющих провала вместо глаз и темная трещина
вместо рта - эго было все, что разглядел Мятлев. И все-таки это была
женщина, и она дышала, и вздохи, напоминающие всхлипы, доносились с ее
стороны.
- Подумать только, - сказал государь мягко, - похоронил живого
генерала. Вот уж додумался. Слава богу, что генерала не хватил удар. Ну что
с тобой делать? А?.. Скажешь, что это было давно? Пожалуй, пожалуй... Вон ты
и очки успел завести...
И вдруг Мятлев поймал себя на том, что ему приятно, что государь так
точно все о нем помнит и не держит зла.
- Я очень сожалею, ваше величество, - осмелев, заявил он. - Я знаю, что
принес вам огорчения, но если б вы позволили мне воротиться туда, я бы все
это постарался исправить...
- Куда? - не понял Николай Павлович, но вдруг рассмеялся. - Ах, вот
как... Нет, это если бы я мог воротиться туда... - И подумал: "Есть мужчины,
которые теряют дар речи от одного вида округлившегося женского брюха. Вместо
того чтобы благоговеть, они готовы бежать без оглядки. Хотя он будет
валяться потом у ней в ногах, обливаясь счастливыми слезами, как она
валялась передо мной, умоляя спасти и защитить... От него, что ли? Нашла
злодея, дура! Вообще они все невыносимы, когда у них раздувается живот и
лицо покрывается пятнами. Как она кричала о снисходительности и великодушии
и еще о чем-то, имея в виду, конечно, себя и свой живот. А я должен быть
снисходителен к этому испуганному соблазнителю, а не к ней, и великодушен с
ним, дура..."
"Ах, скорее бы уж, скорее бы! - подумал Мятлев. - Все равно я ничего не
смогу изменить, да и он не волен поступать иначе. Скорее бы уж. Этот
тяжеленный экипаж, влекомый обезумевшими лошадьми, все равно будет лететь по
какой-то своей, никому не ведомой прихоти, и что изменится, если мы будем,
едучи в нем, заниматься тяжбой? Никто ничего не может изменить. Уж ежели вся
наша земная жизнь - не что иное, как краткое страдание, то смысл ее
заключается, очевидно, в том, чтобы не пытаться безуспешно избежать этих
страданий, а стараться соразмерять их со своими возможностями... Поэтому
скорее бы, скорее бы уж... - И он вновь быстро и решительно взглянул на
стоящую поодаль незнакомую женщину. На этот раз ему удалось разглядеть ее
получше. Она показалась ему очень высокой и прекрасной, а кроме того, она
была молода и потому, даже вскинув голову и резко выставив круглый
подбородок, не производила впечатления надменной, а только лишь охваченной
порывом, тревожной страстью. Ею нельзя было не залюбоваться. - Да, мы ничего
не можем. Мы можем только любить и захлебываться в благодарности, если
случай время от времени сводит нас с такими восхитительными творениями
природы, и дважды умирать от счастья, если мы сами оказываемся способными не
только любить, но и вызывать к себе эти чувства. Вот это мы можем, и этому
мы должны посвящать свои силы и не пренебрегать удачей, ибо она - большая
редкость и ее не хватает на всех".
- Ну ладно, - сказал Николай Павлович, - забудем об этом. Я вижу, ты
все понял... Ты действительно принес мне много огорчений, но нынче забудем
об этом. - И он своей большой ладонью ухватил маленькую ладонь Мятлева и
сжал ее слегка, и так они мгновение стояли, соединив руки над пропастью.
"Как он добр нынче, - подумал князь, слабея, - впору заплакать".
Ладонь Николая Павловича была мягка, горяча, в меру властна, так что ее
пожатие не оскорбляло, напротив, оно казалось даже отеческим. От его ладони
веяло теплом и великодушием доброго и сильного наставника; он держал Мятлева
за руку, словно участливый и мудрый учитель или старый и преданный гувернер
своего маленького неразумного раскаивающегося любимца, воображавшего до сей
поры, что вся его предшествующая жизнь, короткий промежуток мнимой
независимости и мнимой свободы, была воистину независима и свободна, и лишь
сейчас он понял свое заблуждение и рад от него отречься.
Высокая женщина с прекрасными чертами качнулась в их сторону, и снова
короткое "ах!" выплеснулось из полумглы.
Вздыхай, отчаивайся, простирай руки, лей слезы, теряя остатки своей
нехитрой надменности; видимо, я люблю тебя, я внушил себе это, нет, ты
внушила мне это своей красотой, тревогой, безрассудством... Видимо, я люблю
тебя - от тебя нет спасения... Видимо, мне суждена была ранняя гибель, а ты
послана, чтобы предотвратить ее, продлить мою жизнь - вот как прекрасно твое
явление, как своевременно... Ты сеешь вокруг себя не раздор и смуту, а
радость и надежду, это из твоих рук сыплются граненые зерна добра, ясности,
наслаждения...
Мятлев старался успокоиться, но горячая ладонь Николая Павловича мешала
ему, она его жгла. Скорее бы уж!.. Когда мы бессильны, мы становимся
похожими на влажных розоватых садовых улиток, лишенных своей скорлупки; нам
остается лишь скрывать свое отчаяние под маской добропорядочности, веселья
или мнимого равнодушия. Физически это выражается очень просто: тело
перестает подчиняться, что же касается разума, его одолевает одно: это и
есть справедливость, я сам стремился к этому, но не мог решиться; слава
богу, теперь моя судьба в надежных руках... Но как он добр! Как он добр, и я
не стою его мизинца...
- Иди-ка сюда, - звонко и несколько торжественно позвал Николай
Павлович, обратившись к женщине, и она шагнула к ним.
"Скорее бы уж! - подумал Мятлев, понимая, как решается его судьба. -
Теперь уже все позади... Видимо, я и впрямь люблю ее..."
Она сделала шаг с громким вздохом то ли страдания, то ли облегчения,
шурша юбками, беспомощно разводя руками, просто не зная, что с ними делать,
с такими длинными, неуклюжими, лишними и непослушными, готовыми раньше, чем
это нужно, устремиться вперед, опередить тело, рвануться, охватить грустную
шею этого скованного страхом дикаря в очках, охватить, как когда-то, когда
это было можно, в одну из нелепых ночей, когда это было необходимо, когда
казалось, что от этого зависит все остальное; охватить да еще ладонью
провести по жесткому затылку, а другою - по сильной горячей спине, и все это
без стыда, без сомнений, навсегда, навеки, покуда не наступило утро,
похмелье и покуда не пришли стыд и трезвый страх перед содеянным.
Да, она сделала шаг и протянула свою руку, и Николай Павлович тоже
двинулся к ней и тоже протянул руку, а другою он крепко держал князя. До
этого он держал его как гувернер, но теперь уже вел как господин, долго и
неумолимо, и Мятлев покорно, как Афанасий, следовал за ним. Он уже знал, что
теперь всю жизнь будет обливаться холодным потом, вспоминая это краткое
мгновение, ибо страшное помнится долго. Радость, едва мы ею наполнились,
тотчас становится привычной и улетучивается из нашего сознания, и потому
воспоминание о длительной свободе радует нас недолго, а воспоминание о
минутном рабстве угнетает до самого конца.
Эта розовая влажная улитка, лишенная скорлупки, медленно продвигалась
вперед, стараясь придать своему лицу выражение спокойствия и
умиротворенности, однако что-то еще оставалось нетронутым в глубине
покорного тела, что-то там все-таки гудело в глубине, шуршало, попискивало,
и что-то стремилось вырваться наружу, и чей-то незнакомый, чужой голос на
самой высокой ноте пытался выкрикнуть чьи-то, уже некогда произнесенные
слова: "Господь милосердный, этою не может быть! Нельзя... Я говорил ей, что
не люблю ее, она это знает, знает!.. Я говорил ей, но она не придавала этому
значения. Я говорил ей: опомнитесь! Но она не придавала этому значения... Я
говорил... Господибожемой!.."
И вот Николай Павлович взял наконец и ее за руку, затем соединил их
ладони, и маленькая ее ручка вцепилась в ладонь Мятлева с благодарной
дрожью.
- Надеюсь, - сказал государь, наклонившись к Мятлеву, - ты не намерен
упрекать меня в жестокости? Разве я об себе пекусь? Я все делаю ради вас,
для вас, для вашей пользы. Покуда вы не научились мыслить государственно, я
должен делать это за вас, это мой крест, мой долг, мое бремя; покуда вы
неистовствуете, удовлетворяя свои прихоти, погрязая в счастливом эгоизме, и
мните себя гражданами империи, я не сплю и поддерживаю вас под локотки,
чтобы вы не свихнулись от азарта и не сломали себе шеи... Разве я пекусь об
себе? - и улыбнулся, как только он умел - внезапно и резко. - Это акт
справедливости и добра, и не только по отношению к ней, но и к тебе... Я не
заставляю, я просто наталкиваю тебя на мысль, которая лежит перед тобой, а
ты ее нe видишь...
Внезапно Мятлев понял, что все это свершилось давным-давно, что в
неправдоподобности этого происшествия есть свое правдоподобие и своя
преднамеренность, и он увидел самого себя, облаченного в темно-зеленый
вицмундир, в котором уже нельзя ни фантазировать, ни летать, а можно лишь
передвигаться и быть благодарным за это.
И он снова взглянул на женщину и даже зажмурился на мгновение, так она
была хороша и так фантастична, ибо каминный отсвет, утопая в ее глубоких
темных глазах, превращался там в едва различимое, но уже новое сияние,
полное прелести и тайны, отчего захватывало дух.
- Ну, дети, - сказал государь звонко и торжественно, как только он
умел, - довольно вам таиться. Я соединяю вас и благословляю. - И он
перекрестил сначала женщину и поцеловал ее в лоб, а затем, повернувшись к
Мятлеву, перекрестил и его, наклонился и прикоснулся к его холодному
влажному лбу своими горячими губами.
Наталья рыдала. Граф Орлов с дружеским равнодушием кивал из своего
угла. "Какое счастье, - подумал Мятлев, - вот все и кончилось, и теперь уже
не нужно скрываться, притворяться и лицемерить..."
Государь пожелал на прощание, чтобы молодые отправились в одном
экипаже. Торопливый флигель-адъютант проводил их до кареты; он куда-то
опаздывал, но успел проговорить что-то такое о своей искренней зависти, ибо
государь не многим оказывал такую честь, такое расположение, внимание и
любовь...
Они ехали молча, и Наталья, запасшись терпением, не мешала Мятлеву,
покуда он вырывал из своего живота и из груди сочные пучки альпийской зелени
в отчаянной надежде, что маленький ослик наконец смилостивится и дотащит
тележку до спасительного поворота.

41

(От Лавинии - Мятлеву, из Москвы)
"Милостивый государь Сергей Васильевич, не могу удержаться, чтобы не
поздравить Вас. Ото всей души поздравляю! Не сердитесь, что приходится
иногда отвлекаться на мои письма, но милые мне люди женятся ведь не каждый
день, и я не могу не высказать своих чувств. Да, а еще говорят, что сам
государь соединил вас. Вся Москва об этом судит, и все считают, что такая
особая честь не может не повлиять на Вашу дальнейшую жизнь и все у Вас
сложится в лучшем виде. Мы с maman и с Александром Владимировичем как раз об
этом говорили и пришли к заключению, что большего и быть не может: Ваши ум и
знатность, красавица жена и благословение государя! Еще раз поздравляю ото
всей души... Вот видите: дом сгорел, зато как бог-то утешил.
А мой, как говорят, роковой час тоже близок. Скоро и мне предстоит
исполнить свой долг. Порадуйтесь за меня.
Господин Ладимировский теперь отличен и приобрел дом в Петербурге. Его
приглашают на дворцовые празднества, и, когда у нас все произойдет, я,
натурально, буду там тоже. Дрожь охватывает. Maman нервничает из-за моей
внешности; конечно, она сама красавица и все умеет, а мне еще надо все
постигать и постигать...
Еще раз поздравляю Вас ото всей души!.."

42

Прошло несколько месяцев полусна, полубреда, полуотчаяния,
полубезразличия, полусозерцания; несколько тягучих, ватных, глухих, райских,
безупречных месяцев, не отягощенных мучительными раздумьями о смысле жизни,
ловко убранных, словно рождественская елка, пестрыми недолговечными
удовольствиями, созданными неприхотливой фантазией сытости и неги.
Казалось, мир застыл, перестал вращаться, и его проржавевшая ось, слава
богу, наконец потребовала замены, и можно было передохнуть, обезумев от
вечного вращения, движения ветра, безуспешных попыток спастись от чего-то,
отдалить, отвести, отклониться; и можно было заняться скромным
усовершенствованием собственных чувств, дотоле словно пребывавших в
состоянии хаоса и распада; и можно было удлинить свою жизнь за счет каждого
дня, который становился вечностью, будучи туго набит, как дорожный баул,
мелочами, до которых раньше не было дела.
Казалось, мир застыл, и жизнь подобна золотой бричке, позабытой за
сараем, а крылатые кони пасутся неизвестно где. Прошлого больше не
существовало. Будущее было ненужным.
Горстка древних мыслителей и писак отправилась по каменистым дорогам,
не сожалея об утратах, в скрипучих колесницах, или же верхом на ослах, или
же пешими, вместе с когортами одетых в бронзу солдат, с великими
полководцами и путешественниками, с прекрасными гетерами, с женами,
грабителями, разбойниками, окруженные стаями чудовищ и бродячих псов,
запасшись лепешками и виноградным вином, об руку со своими богами, ни на
мгновение не прекращая с ними остроумных и многообещающих дискуссий.
Остался лишь деревянный трехэтажный дворец, подвергшийся осаде
мастеровых, возникших, словно ниоткуда, по мановению белой ручки прекрасной
Натальи. И Мятлев временно переехал в дом Румянцевых, чтобы удивлять и
шокировать своим непривычным отрешенным видом население этого дома.
Население этого дома готовилось к рождению молодого Мятлева, и
темно-зеленый вицмундир, доставленный господином Свербеевым как нельзя
вовремя, знаменовал своим появлением кульминацию в безумствах, затеянных
провидением.
Угрожающе раздувшийся живот Натальи господствовал повсюду, и все
вокруг, меняя формы, приспосабливалось к новым условиям. За ленивыми жестами
княгини скрывались тревожные бури, предчувствия дурных перемен. Ее
молчаливый супруг с вытянувшимся удивленным лицом принимал гостей и
поддакивал, безуспешно стараясь запомнить их лица и фамилии.
"Господибожемой" витало в воздухе, подобно пыли.

43

(Письмо Лавинии - Мятлеву, из С.-Петербурга)
"Милостивый государь Сергей Васильевич, что же мы узнали! Оказывается,
дом вовсе и не сгорел - какое счастье! Только мы приехали, и я сама решила
сходить на пепелище, а вместо него все как было. Представляю, как Вы
огорчились и недоумевали, получив тогда мое глупое письмо, да ведь вся
Москва об том говорила, как было не верить?
Не сердитесь за назойливость, но я так этому рада, так рада, что всего
этого ужаса на самом деле не было.
Вот мы и в Петербурге. Я очень обрадовалась, вернувшись; все кругом
знакомое, родное и прежнее, только я уже другая. Госпожа ван Шонховен
улыбается со стены, книги мои покрылись пылью, потолки стали чуть пониже.
Мне шьют свадебный наряд, в доме дым коромыслом, суета... Я и не
представляла раньше, что так много хлопот с этим житейским делом... А мы с
господином Ладимировским продолжаем фехтовать и снова стреляем по бутылкам,
в чем я, кажется, преуспела...
Вот что мне стало известно: Миша Берг за отличие на Кавказе получил
золотое оружие, однако сомневаюсь, чтобы это на него подействовало в лучшем
смысле. Что же до Коко (помните?), то он золотого оружия не получил, ибо
служит по интендантству и не имеет возможности убить кого-нибудь, зато,
разъезжая по Грузии, влюбился в какую-то там княжну, в которую до этого был
влюблен и Берг, и они там опять тузили друг друга. Как стало известно,
победил Коко, но золотого оружия ему опять не дали... Знаете ли Вы это:
"Помнишь ли труб заунывные звуки, брызги дождя, полусвет, полутьму?" Быть
может, это обо мне? Чтобы я и мы всегда это помнили, и этого не боялись..."

44

В гостиной Тучковых пил чай господин Ладимировский. У него уже не было
бородки. Судьба улыбнулась ему. Чин действительного статского советника
открывал перед ним заманчивые перспективы. Он купил дом в Петербурге с садом
и ампирной конюшней; в почтовом департаменте он был определен на высокую
должность; его белоснежные орловские рысаки замелькали по Знаменской,
приводя в умиление знатоков; его улыбка обвораживала, едва он переступал
порог заветного дома, несмотря на то, что худенькая красавица, проживающая
там, продолжала говорить с ним дерзко; за его спиной раскинулись обширные
земли в Черниговской и Орловской губерниях; он был широкоплеч,
немногословен, добросердечен и улыбчив, и он был напорист, как апрельский
вепрь. "Мы, Бразуры..." - говорила госпожа Тучкова, подразумевая под этим ей
одной известные достоинства. "Мы, Ладимировские..." - говорил господин
Ладимировский, прочно раскинувшись в креслах, ощущая затылком свои
неисчислимые стада.
Вопрос, давно назревавший, решился смехотворно просто. Лавиния не
возражала против могучей руки и горячего сердца господина Ладимировского.
Она меланхолично и покорно предоставила матери решать свою судьбу, ибо не
знала способов перебороть домашнюю тиранию госпожи Тучковой, весьма
утонченную и неумолимую.
- Я обещаю вам, Лавиния, - сказал он как-то, - спасти вас от
зависимости, которою вы тяготитесь...
- Я не просила об этом, - засмеялась она, ценя его прозорливость.
- Мы, Ладимировские, - сказал он, - никогда не блистали при дворе, но
род наш древен, а это имеет значение, представьте, вы увидите...
Его посулы были ей почти безразличны, она почти не верила в успех,
хотя, честно говоря, все-таки надеялась, что за его широкой спиной сможет
укрыться от неусыпного ока матери, от ее мягкой, горячей, шелковистой и
неумолимой пятерни, так цепко держащей господина ван Шонховена, и, презирая
себя, соглашалась с господином Ладимировским, а он обещал свободу так
очаровательно, будто бы посмеиваясь над самим собой и при этом слегка
краснея, и слушать его доставляло удовольствие. Да здравствует свобода! И в
ее великолепной головке, переполненной фантазиями, рисовалось это
немыслимое: туман, в тумане тонет все - тирания maman - долой тиранию! -
испуганное сухое лицо Калерии, тревожные телодвижения madame Jacqueline,
неприличные намеки Мишки Берга... Долой намеки!.. Неужели это возможно?
- В конце концов, - сказал господин Ладимировский заговорщически, - мне
еще только тридцать. Ваша матушка была моложе своего генерала на двадцать
восемь лет, а тут всего лишь четырнадцать... При том, что я давно знаю и
люблю вас...
Его фрак расточал пронзительные парижские ароматы, аккуратные широкие
ладони покоились на мощных коленях как молчаливая гарантия будущих успехов.
- Maman и вас приберет к рукам, - засмеялась Лавиния, - в одно
прекрасное утро вы проснетесь и обнаружите под своей кроватью Калерию с
палкой в руке, а в гардеробе среди платьев дворника Мефодия... Хотите? Ну
что ж, пожалуйста... - Но тут из придуманного тумана родилось воспоминание о
совсем недавней картине, которая, казалось, была позабыта, ан нет,
вспомнилась, выплыла, увиделась совершенно отчетливо: под окнами дома в
сумерках, поддразнивая и обескураживая, два силуэта, ненатурально
прижавшиеся друг к другу, и нервные голоса Мятлева и, по всей вероятности,
графини Румянцевой, то есть уже княгини Мятлевой... И Лавиния, позабыв о
приличиях, крикнула в глубину комнаты: - Maman, взгляните же, этого не может
быть!..
- Я знаю о вашей давнишней детской дружбе с князем Мятлевым, - сказал
господин Ладимировский. - О нем дурно говорят, но я вижу в этом случае
пример редкого благородства и постоянства... Вы переписывались?
- О, это было давно, - сказала она с отчаянием, - и это неправда, то
есть это не имеет никакого значения.
"Если женщина зачеркивает свое прошлое с печалью, значит, она все еще
пребывает в нем", - вспомнил господин Ладимировский из недавно
прочитанного...
- Вы ни о чем не будете жалеть, - вздохнул он. - Я очень сильный
человек, - и поцеловал ее маленькую ручку.
Ночью она заставляла себя расплакаться, но слез не было. Зато потом ей
приснился счастливый Мятлев на белом коне. Он легким кивком звал ее с
собой... Она было побежала, так это было счастливо, но на пороге,
свернувшись калачиком, лежала громадная Калерия, и через нее нельзя было
переступить.
Две силы вели войну с переменным успехом. То воспоминания одерживали
верх, то явь. То пустомеля князь, предавший ее, околдованный румянцевскими
прелестями, холодно поглядывал на ее сборы, то сильные плечи господина
Ладимировского заслоняли все, и открывалась свобода... Да здравствует
свобода!.. Но если так, тогда зачем, зачем, когда раздавался звонок в
прихожей, казалось, что в шубе, покрытой снежинками, Мятлев кланяется
господину ван Шонховену?.. Зачем?..
Однако Лавинии удалось осилить наваждение, и она заторопилась к
неминуемому. Что князь? Детская игрушка, да и только. Анахорет, доведший
любовницу до пруда... Его вытянутое лицо полно тоски, словно одинокая флейта
непрерывно звучит на одной ноте в осенних сумерках...
- Вы не должны упоминать имени князя Мятлева в связи со мной, - сказала
она господину Ладимировскому. - Это детские игрушки.
Он с благодарностью поцеловал у ней руку, подумав, что, если ребенок
судит о детстве высокомерно, стало быть, он все еще пребывает там...
Наконец это свершилось. Все ведь текло, не уклоняясь от расписания,
сочиненного госпожой Тучковой. Правда, перед тем как следовало садиться в
экипаж ехать в церковь, маленький и не очень опасный бес чуть было не
толкнул Лавинию на безрассудство. Она отпросилась на минуточку у наряжавших
ее женщин, выскочила в пустую столовую, выглянула в окно. Внизу стоял князь
Мятлев, задрав голову, с напряжением всматриваясь в темные окна. "Ага,
наконец-то! - подумала она без удивления, слабея, задыхаясь... Но это был
простой мужик в продранном зипуне, без шапки... - Какие шутки, - вздохнула
она с облегчением, не представляя, как бы это она очутилась с Мятлевым с
глазу на глаз и уже не в качестве господина ван Шонховена, а в качестве...
этой... ну... женщины... - О чем говорить?" - ужаснулась и вернулась к
зеркалу.
Итак, все текло по расписанию, сочиненному госпожой Тучковой. Правда,
когда встречали свадебных гостей, их вид и вся обстановка напомнили ей еще
одну минувшую сцену, и она целое мгновение находилась в плену у этого
минувшего... В некоем доме, куда она явилась с матерью по приезде из Москвы
и чинно сидела, изнывая от скуки, оказался и Мятлев с молодой княгиней, при
взгляде на которую дух захватывало, так она была хороша. Этот чужой мужчина,
совсем чужой, незнакомец, сквозь свои дурацкие очки не смог разглядеть
господина ван Шонховена, а госпожа Тучкова преувеличенно громко с
ненатуральным выражением лица принялась рассказывать о чем-то столь
малозначительном и так лихорадочно торопливо, что хотелось погладить ее по
руке и сказать: "Maman, что с вами? Успокойтесь. Все это вздор. Вы лучше
поглядите, как она прекрасна, эта дама... Господь с вами, разве можно так
волноваться?.." Как раз в этот момент князь покинул свою жену и прочих дам и
удалился в другую комнату, где мужчины курили; но там, в другой комнате, он
случайно сел так, что оказался в поле ее зрения. Расплывчатый и неясный его
лик, обрамленный табачным облачком, меланхолично раскачивался в отдалении,
будто бы в отчаянии. Ах, ну что ему было, такому прекрасному, среди этих
унылых и похожих один на другого?.. "Maman, - сказала она шепотом, - как это
невыносимо, правда?" И госпожа Тучкова, снисходя к ее слабости, не
дождавшись чая, увела ее прочь.
- При всех ее фантазиях, - говорила госпожа Тучкова новоиспеченному
зятю, - она достаточно практична, чтобы достойно оценить решительность
известной пушкинской героини.
"Однако, - подумал господин Ладимировский с печальной улыбкой, - я, к
сожалению, не генерал, чтобы чувствовать себя неуязвимым, и боевых шрамов
мне явно недостает..."
Итак, все текло по расписанию, сочиненному госпожой Тучковой. Но
забрезжившая было свобода померкла и растаяла, едва Лавиния вступила в новый
дом, ибо свобода всегда почти осязаема, когда ты тоскуешь о ней, а в миг ее
возникновения появляется достаточно всяких обстоятельств, дабы ты не
обольщался... И тетка одинокого господина Ладимировского, Евдокия Юрьевна
Спешнева, поселилась в доме, чтобы у Лавинии не было оснований считать себя
несчастной. Это была маленькая, хрупкая женщина, страдающая от собственных
несовершенств, умеющая солгать ради вашей же пользы, ослепительно
по-ладимировски улыбающаяся, щедро и с благорасположением. Ей было под
пятьдесят, но бездетная жизнь позволяла ей казаться сорокалетней, чем она
дорожила как могла. Утомленная одиночеством, она горячо взялась за роль
домоправительницы, так что Лавинии с первых же шагов не пришлось
растрачиваться по пустякам. Евдокия Юрьевна была не зла, но не упускала
случая в иносказательной форме выразить свое недоумение по поводу того, что
совсем юной красотке, и не такой уж родовитой, выпал счастливый жребий и
посыпались черниговские да орловские сокровища, и теперь ее приглашают ко
двору благодаря Сашеньке Ладимировскому, за его древний род и высокую
должность, ведь им-то, Тучковым, с их польскими-то кровями, когда это
увидеть? Нынче с поляками строго... А тут нате вам, как все устроилось... Вы
радуйтесь, я от чистого сердца желаю вам всего, всего... И ее вечерние
пасьянсы сходились на том, что удача, выпавшая ни долю Лавинии, связана с их
домом. Это ей повезло, Лавинии Бравуре, а Сашенька что? Сашенька сам по
себе, он возвышается.
И утром того дня, когда следовало отправляться в свадебное путешествие,
о котором Лавиния думала с надеждой, ибо ежели вы вырываетесь за шлагбаум,
начинается истинная свобода, выяснилось, что Евдокия Юрьевна отправляется
вместе с молодыми, потому что вы там будете миловаться, а богатства
нуждаются в присмотре, и дай мне бог сил ради вас... это я не об себе
хлопочу, а ради вас... Мне что? Мой век прожит, миленькая вы моя, и,
конечно, с моими-то болями можно бы было и не суетиться, не правда ли? Но
едва я на вас посмотрю, какая вы юная... Как это вы сможете все сама и
сама?.. Все эти богатства?.. Поэтому я плюю, pardon, на собственные недуги,
чтобы хоть начало вашей жизни не омрачалось этими страшными заботами...
Посему Лавинии пришлось выбирать между госпожой Спешневой и Калерией.
Выбор затягивался...
- Вы жалуетесь? - удивилась госпожа Тучкова почему-то на "вы". -
Теперь-то вы, надеюсь, сможете оценить мое к вам участие.
Но выбор, как известно, затянулся, и нужно было отправляться смирясь.
Правда, когда все уже было готово и кучер уселся поудобнее, она глянула
осторожно в распахнутые ворота, негодуя, что даже в такую минуту ленивый
князь не мог промелькнуть мимо, прощаясь навсегда.
- Надеюсь, пока вы довольны? - спросил господин Ладимировский,
склоняясь к ней с самозабвенной улыбкой.
- О, еще бы!.. - ответила она обреченно.
Экипаж тронулся.
"Если бы я не была так дурна, - подумала Лавиния в этот миг, - ему бы
незачем было связывать свою жизнь с графиней Румянцевой..."

45

(Письмо Мятлева - Лавинии, из С.-Петербурга)
"Сударыня, что это Вы затеяли там с каким-то необитаемым островом? Как
это мы сможем там жить вдвоем? А что подумает Ваша maman? Клянусь Вам, что
это будет превратно истолковано. Выкиньте это из головы..."

46

Наконец Мятлев, обрядившись в вицмундир, отправился представляться
графу Нессельроде и был введен в должность под начало старого знакомца,
барона Фредерикса, ведающего американским департаментом.
Барон встретил Мятлсва сердечно и сразу же взвалил на него заботы.
Некий академик, действительный статский советник Гамель, ходатайствовал
перед министерством просвещения о разрешении ему отправиться в Нью-Йорк и в
Англию для изучения достижений в области некоторых устройств, связанных с
применением электрического тока. Товарищ министра просвещения Норов составил
всеподданнейший доклад, на котором появилась резолюция государя: "Согласен,
но обязать его секретным предписанием отнюдь не сметь в Америке употреблять
в пищу человеческое мясо, в чем взять с него расписку и мне представить".
- Вот видите, - сказал барон Фредерикс, - как возраст и житейcкие бури
превращают нас в существа, государственно мыслящие... - и розовые его щеки
зарозовели пуще. - Я рад, что вы так быстро во всем разобрались, и теперь
остается лишь потребовать с господина Гамеля необходимую расписку. - Барон
был уже пунцов, подобно девице, и старался не заглядывать в документ. - Есть
высшие соображения о предмете, и, если потребление человеческого мяса в пищу
противоречит им, стало быть, академик Гамель должен об этом помнить, не так
ли? - Он стал багровым и все время отворачивался. В глазах Мятлева он прочел
недоумение и тоску, но притворился возбужденным служебным вдохновением. - Во
всяком случае, это весьма остроумно, не правда ли? Во всяком случае, в
интересах государства, чтобы академик Гамель дал требуемую расписку... Я
очень доволен, что судьба свела нас снова. Вы очень изменились. Госпожа
Фредерикс (вы ее не забыли?) будет рада видеть вас в нашем доме... С
супругой... былое... невероятных... предприимчив... государя... - Вдруг он
произнес таинственным шепотом: - Заботясь о благе отечества, познаешь себя
самого.
Так прошло недолгое время служения отечеству эдаким способом, покуда
тянулась переписка между ведомствами на предмет возможности командировки
академика, покуда сам господин Гамель обдумывал текст своей расписки,
запутавшись между долгом и любопытством, видя по ночам дымящиеся ломти
человеческих филеев, теряясь в догадках и пытаясь найти высший смысл в
таинственном предписании, покуда, наконец, обезумевший от напряжения Мятлев
не получил требуемое письмо, которое выглядело так: "Я, нижеподписавшийся,
во исполнение объявленного мне в секретном предписании товарища Министра
народного просвещения Высочайшего Государя Императора повеления дал сию
собственноручную подписку в том, что во время предстоящего моего путешествия
по Америке я никогда не посмею употреблять в пищу человеческое мясо. Гамель
Иосиф Христианович, действительный член Академии Наук, действительный
статский советник..."
Однако благополучное завершение переписки и благодарность по службе не
принесли семейного счастья. Недавнее могущественное вмешательство самого
государя теперь выглядело ничего не значащим анекдотом.
Инфлуэнца, прицепившаяся к Наталье, начавшись с познабливания и
головных болей, разрослась и вдруг обернулась житейской катастрофой, и все
предшествующие уловки, ухищрения Натальи, вся ее неукротимая борьба, вся
короткая целеустремленная жизнь несчастной женщины - все рухнуло на глазах у
изумленного молодого мужа и утекало, утекало в песок под напором неумолимой
судьбы. Через неделю не стало ни ее, ни будущего ребенка. Все тот же
persiflage. Дом Румянцевых от князя отворотился, будто Мятлев был причиной
несчастья, и вдовец, еще не опомнившись, не очнувшись, ничего еще не
понимая, по моему настоянию скинул виц-мундир, сел в коляску и укатил в
Михайловку. Все походило на сон.

47

Прошло время. Князь воротился в Петербург. Трехэтажная крепость
осталась в неприкосновенности: мастерам велено было убираться
подобру-поздорову. Крепость потрескивала и разрушалась все сильнее, но еще
сильнее ударили в нос воротившемуся блудному сыну запахи детства. Словно
излечившись от смертельной болезни, Мятлев первое время слонялся по комнатам
и лестницам, удивляясь, что он снова живет, что может размышлять и даже
строить планы, вздрагивая всякий раз, когда взор останавливался на одном из
многочисленных Натальиных подарков, с помощью которых она, бедная, старалась
его завоевать, намекая на свою любовь к искусству. И все эти небольшие
полотна известных западных мастеров, и китайские веера умопомрачительной
тонкости, и фарфоровые табакерки, и двусмысленные, специально подобранные
сюжеты - все это с безмолвным укором возникало перед ним, пока он не
распорядился наконец убрать это с глаз долой. Теперь минувшее его уже не
мучило: сны помнятся недолго, и лишь два случая из тех дней запечатлелись в
сознании четко, словно дагерротип.
Однажды Мятлев прогуливался с Натальей по тихой улице в ранних сумерках
сентября, полушепотом выясняя отношения, и, по неведомому капризу судьбы,
они остановились напротив молчаливого белого дома, украшенного чугунным
крыльцом. Внезапно в распахнутом окне закачалась неузнаваемая фигурка и,
протягивая к ним руки, почти крикнула с отчаянием: "Maman, взгляните же,
этого не может быть!.."
Мятлев вздрогнул, ибо почему-то решил, что это восклицание должно было
относиться именно к нему. Он торопливо увлек Наталью прочь, однако случай не
забылся.
Спустя некоторое время они ехали на вечерний чай, на тихий чай в
каком-то доме, где должно было быть немногочисленное общество уже позабытых
лиц, невыразительных, как и его жизнь. Наталья была уже весьма тяжела и
трудно дышала рядом в карете. Помнится, был вечер, редкие фонари, остальное
скрадывалось в дымке. Их встретили так, словно они уже многие годы приезжали
на эти вечера в этот дом, и Наталья, присоединившись к дамам, тотчас
включилась в их вечную и непрекращающуюся перекройку всего на свете. Они
лишь на одно мгновение остановили свои взоры на Мятлеве и опять оборотились
друг к другу. В соседней комнате мужчины играли в карты и курили трубки, и,
глядя на них, можно было подумать, что мир в своем развитии достиг
окончательных высот и все остановилось, пребывая в полном совершенстве.
И вот, раскланиваясь с дамами и намереваясь удалиться в соседнюю
комнату, Мятлев вдруг обратил внимание на одну молодую особу, только что
вошедшую и устроившуюся в кресле несколько в стороне от оживленного кружка
своих соплеменниц. На вид ей можно было дать лет шестнадцать - семнадцать.
На ней было светло-бирюзовое платье, отделанное белыми кружевами. Над
неглубоким вырезом этого платья красовались острые беспомощные ключицы, и
два острых локотка были на виду, хотя она и прижимала их к телу. Два
маленьких темно-русых локона свободно касались ее щек. Сложенный веер
конвульсивно покачивался в кулачке. Серые глаза были широко распахнуты и
неподвижны и устремлены на Мятлева с пустым вечерним интересом, тогда как
губы удивляли легкой смесью растерянности и насмешки. Она могла бы
показаться красивой, если бы не жалкие остатки смешного детского величия в
телосложении и выражении лица. Она так бесстыдно разглядывала Мятлева, что
он предпочел не задерживаться. Она напомнила ему Лавинию, но это была не
Лавиния. Он удалился к мужчинам и присел за карточный стол. Он выбрал себе
место совершенно машинально, однако стоило ему поднять голову, как
оказалось, что дверь в соседнюю комнату находится как раз напротив и в нее
видна именно та самая молодая особа. "Этого еще не хватало", - подумал он.
Молодая особа продолжала разглядывать Мятлева. На расстоянии сходство с
господином ван Шонховеном почти совсем стерлось, однако не глядеть на нее
было невозможно. Ему даже показалось, что она кивает ему, хотя он знал, что
это обман зрения от мигающего пламени. Затем он попытался вникнуть в игру,
уставился в карты, но пригласили к столу. Все направились в комнату к дамам.
Той молодой особы уже не было. От Натальи веяло холодом. Когда они
возвращались домой, она, нарушив молчание, вдруг спросила:
- Ты, оказывается, знаком с Тучковой?
- С кем? - едва не крикнул Мятлев. Она сказала, то ли смеясь, то ли
плача:
- Однако как ловко ты притворился! "Этого еще не хватало, - подумал он.
- Неужели это и впрямь была Лавиния?"
- Если это та самая Тучкова, - сказал он, - то я...
- Та самая! Та самая! - крикнула Наталья.
- ...я знал ее еще восьмилетней девочкой...
- При чем тут девочка?- еще больше раздражаясь, крикнула Наталья. - Я
говорю о матери. У тебя с нею был роман!
- Позвольте, - удивился Мятлев. - Вы в своем уме? Какой роман?..
...От Натальи у него осталось имение в Смоленской губернии. Но он
вернул его родителям несчастной княгини, записав как подарок, чему долго
возмущались в обществе. Затем он бросился в библиотеку, к античным своим
единомышленникам, но они были надменны и равнодушны, и мраморные статуи в
вестибюле стояли, отворотившись от него. Он написал вежливое, но
категорическое Письмо графу Нессельроде, отказываясь от службы, велел
Афанасию убрать подальше вицмундир и, провожая его последним взглядом,
подумал с содроганием: "А как бы я должен был жить, если бы не получал
дохода? Неужели служба была бы моим единственным средством к существованию?"
- но на этом и закончились его попытки проникнуть в тайну человеческого
общества, чем долгие годы, хотя и безуспешно, занимались многие из его
современников, и он, вооружившись пером и стопкой чистой бумаги, принялся в
тиши библиотеки писать свои "Memoires". Работа так захватила его,
воспоминания хлынули такой густой лавиной, что все вокруг внезапно померкло,
исчезло, раскрыв простор для вдохновения. Образ большелобого гусарского
поручика, убитого на Кавказе, ожил и возник перед ним несколько, конечно,
облагороженней, чем был при жизни, да это и понятно, ибо время прощает
многое и злодеям, а уж гениям и подавно. Строка за строкой ложились на
бумагу, из их могучего хора вырывались пронзительные нотки, долженствовавшие
придать ожившим впечатлениям давнего прошлого привкус подлинности,
трагичности и безысходности. Взять хотя бы первую фразу: "Он появился в моем
доме, обуреваемый неистовыми надеждами на удачу, отчего его коротконогое
тело казалось исполинским, и я до сих пор не могу отделаться от ощущения,
что в дверях ему пришлось даже наклонить голову..." Уже в этом прозвучало
что-то зловещее и задало определенный тон всей работе, и Мятлев уже не мог
отступиться от первоначального запева, погружаясь все более и более во мрак,
в ночь, в тайну и меланхолию. Получалось так, что люди, охваченные
ненавистью к поэту, погрязшие в мелких житейских страстях, жаждали гибели
поэта как избавления от его укоряющего взора. Был ли виноват в том царь, как
утверждали некоторые, или виновата была природа общества, воспитавшая и
самого царя, или же поэт был столь исключительным явлением в нашей грубой и
печальной жизни, что сам натыкался на острые углы, об этом скажет время, но,
видимо, кожа его была и в самом деле столь тонка и чувствительна, что даже
ничтожные уколы вызывали ощущение катастрофы. "Воистину помещение было ему
тесно. Он не выносил близости стен. Они теснили, как мундир, ворот которого
он все время теребил, будто силился разорвать. Музыка тоже возбуждала его,
но не в том вульгарном смысле, который мы придаем этому слову, а в смысле
приносимого страдания, которого он стеснялся и которого он не раскрыл бы ни
за какие блага в мире. Когда я по его просьбе садился за фортепьяно, он
спустя минуту уже менялся в лице и начинал тихо посапывать, всхлипывать,
похохатывать, маскируя подступающие рыдания; затем трунил надо мной,
отворачиваясь, чтобы я не углядел слез". Однако, видимо, существовало в
природе нечто, чему можно было предъявить обвинение в преднамеренном
убийстве, нечто, исподволь скапливающее свою неприязнь к поручику и
кропотливо сводящее в один последний смертельный узел множество разрозненных
нитей ненависти к нему. Ведь неспроста же он, наверное, так стеснялся своего
страдания, будто бы не имеющего под собой почвы; и так был раздражителен; и
так стремился вырваться из замкнутого круга: "Быть может, за хребтом
Кавказа..." - хотя с нечеловеческой проницательностью видел, что в этом нет
спасения. "Казалось, что он сознательно обрек себя на краткий и жестокий
опыт: противопоставить себя всем и доказать собственной гибелью, что всякие
попытки единоборствовать с сонмом своих ничтожных сестер и братьев
напрасны... Вот снова все свелось к борьбе толпы и одиночки. Так, значит,
толпа и есть ответчик?.." Тут он представил себе государя и уже не мог выйти
из-под зловещего обаяния, как тот печальный литератор, господин Колесников,
антагонист царей и счастливый обладатель темно-зеленого вицмундира,
сказавший однажды: "Ваш друг был истинным гением", - подразумевавший под
этим, очевидно, что "ваш друг" был борцом против несправедливости. Но в
том-то и была ошибка литератора, за которую он поплатился, что убитый
гусарский поручик был и жертвой. Затем Мятлев намеревался провести мысль о
том, что, исходя из всего, и царь, стало быть, жертва, а уж никак не
ответчик за злополучную судьбу поэта, но личные впечатления и обиды повели
его перо по непредвиденному пути. Он хотел быть справедливым, как история, а
оказался несправедлив, как историк, "...дремавшие в государе дурные задатки
проявлялись уже в детстве с неудержимой силой. Что бы с ним ни случалось:
падал ли он, ушибался или считал свои желания неисполненными, а себя
обиженным, - он произносил бранные слова, рубил топориком игрушки, бил
палкой своих товарищей, хотя и любил их... Впоследствии всеми своими
действиями он всегда давал понять, что он несоизмерим ни с одним человеком в
стране, что он бог и ему все позволено..." Так, перемежая воспоминания о
"вашдруге" с перечислением злодейских качеств Николая Павловича, он, сам
того не подозревая, пришел к вульгарному решению об ответственности царя за
гибель гения, но концы с концами не сошлись. Наконец, перечитав написанное,
он вдруг понял, что писал не столько об убитом товарище, сколько сводил с
царем личные счеты. Не испытывая в связи с этим угрызений совести, он все же
прекратил работу, так и не поставив точку. Тайна гибели гусарского поручика
повисла в воздухе. В конце он признавался с горечью: "Анализ этой трагедии
выше моих сил. Я слишком ничтожен, чтоб не касаться собственных обид. Я
испытываю страшную тяжесть, но не могу осознать ее причин. Очень может быть,
что главный ответчик - вся наша жизнь, а не капризы владыки, но я не гений:
мне больно - вот я и кричу и ругаюсь... "И тот, кто жив, и тот, кто умер, -
все жертвы равные ея..."
Однако несовершенной этой работе было суждено еще раз выплыть на
поверхность и угодить в пухлые немолодые трясущиеся лапы самого господина
Колесникова.
Этот господин, переживший ужасы недельной отсидки и недвусмысленных
угроз, продолжал свою победоносную карьеру, и его вицмундир старательно
горбился и потел в недрах канцелярии коннозаводства, покуда счастливая
судьба не пожелала вновь свести его с Мятлевым, столкнув на
Каменноостровском в кондитерской Кюнцля. Литератор сильно изменился с той
достопамятной встречи: постарел, обрюзг, стал медлителен в жестах и
высокопарен в приветствиях, хотя все это не мешало разглядеть на его лице
подлинное удовольствие от встречи со старым знакомым.
Спустя несколько минут они уже сидели в экипаже князя. Стоило Мятлеву
лишь заикнуться о своей литературной деятельности, как профессионал пожелал
лично просмотреть труд своего молодого друга. В глубине души Мятлев
надеялся, что странички произведут впечатление на коллежского секретаря, но
происшедшее превзошло его предположения. Исписанные листки тряслись в
пальцах господина Колесникова. Лицо его сначала побагровело, напряглось,
залоснилось, затем вдруг опало, и мертвенная бледность растеклась по нему,
постепенно переходя в нездоровую желтизну. Он сопел и покашливал, что-то в
нем переливалось, и булькало, и кипело; лишний пар вырывался из дырочки в
затылке, шевеля редкие волосы; башмаки терлись один о другой, словно
пытались соскочить с подагрических ног, как некогда; то ли буйная радость
клокотала в нем, то ли отчаяние, было не понять. Наконец он выпустил из рук
последний лист и тяжело поднял голову. На лице застыла гримаса отвращения,
глаза были переполнены страхом, губы, словно черствые лепешки, беззвучно
пошлепывали одна о другую.
- Знал бы, что вы мне подсунете, - прохрипел он, - в жизни бы к вам не
поехал. Это что же такое?..
- Что такое? - опешил Мятлев.
- Что это вы меня искушаете, милостивый государь?.. Нашли дурака!
"Он рехнулся, - подумал Мятлев, - взгляд безумца".
- Вы полагаете, что это смелость? - продолжал коллежский секретарь. -
Нет, милостивый государь, нет, ваше сиятельство, это все ложь... Ваш друг
был гением стихотворства, но он был в то же время и гением зла, и вот что
его сгубило. По-вашему, выходит так, что общество, сговорившись,
предводительствуемое его величеством, только и мечтало досадить вашему
другу, какая чушь, ей-богу!..
- Да вы меня не поняли, - прервал его Мятлев, - я только пытался...
- Довольно с меня всякого мрака и безысходности! - Лицо его приняло
серый оттенок, последние струйки пара ударили в потолок, тело обмякло,
погружаясь в кресла. - Когда б вы только представить могли, как государь без
сна и отдыха... Не верю, чтобы и вы относились к числу злонамеренных людей,
которых развелось нынче и которые не желают отделить частную жизнь государей
от политической и, хуля их слабости, затмевают блеск их царственных
деяний!.. Не верю, милостивый государь...
- Да полно вам, - засмеялся Мятлев, - не приписывайте Мне черт знает
чего... - И подумал недоуменно: "Где же вы, господин ван Шонховен?"
- Нет, нет, - прохрипел Колесников, - государя вы не порочьте. Я тоже,
- добавил он тихо, - в свое время пошалил, да я был слеп... Мы и так друг
друга перекусать готовы, да вы еще усугубляете настроения всяких разбойников
своими рассуждениями...
Это душа его продолжала исторгать пропитанные ужасом слова, почти
лишенные связи, а грузное тело вдруг рванулось из кресел и, заламывая с
мольбой руки, корчилось перед Мятлевым, словно это был и не Мятлев, а сам
Леонтий Васильевич Дубельт, счастливый жандармский генерал, умница и
прозорливец, кладезь обаяния, высокий, стройный, как барышня, с худым
усталым лицом, сероглазый, с ласковым пожатием рук, с печатью страдания во
взгляде, в свисающих серых усах, в горькой нечастой улыбке... "Мой добрый
друг, не торопитесь с выводами. Осуждать крайне легко. Судей и
ниспровергателей экая прорва, а созидателей - единицы. Трудно.
Благонамеренность - не слабость, мой добрый друг, как это кажется некоторым
не в меру суетным невеждам; благонамеренность - это намеренность добиваться
блага своему отечеству. Эти господа имеют склонность хвататься за всяческие
неуспехи и неудачи и раздувают их, в то время как их следует не раздувать, а
спокойно, неторопливо, сообразно с ходом истории постепенно сводить на нет.
Умоляю вас, мой добрый друг, вникните в мои слова, не подражайте
ниспровергателям, не усугубляйте зла в нашем многострадальном отечестве...
Трудно".
- Да вы политикам! - сказал Мятлев. - Меня это вовсе не интересует. Я,
видит бог, просто хотел понять, каковы противоречия между поэтом и миром...
- Нет, нет и нет! - крикнул Колесников, озираясь. - Какие еще
противоречия? Вон вы куда клоните... А в том-то и беда, что мы судим о царях
со своих житейских кочек, а их страданий не видим. Нет и нет! Вам бы
следовало описать, как наш друг пренебрег общим спокойствием в угоду
собственному эгоизму, за что и поплатился, а вы...
- Эгоизму? - сказал Мятлев и двинулся на коллежского секретаря.
- Любезный друг, - внезапно сникнув, проговорил Колесников. - Я думал
так же, поверьте. Но, поверьте, жизнь сложнее, чем кажется. Нельзя
возбуждать одних против других: эдак мы ничего не добьемся, кроме хаоса.
Государство от этого пострадает, затем пострадаете вы... Да неужели вы это в
журнал снести хотели? - и показал на разбросанные листки. - Опомнитесь, не
верю.
"Он увел у меня Анету, замучил Александрину, заставил жениться на
Наталье", - подумал Мятлев.
- Вы меня не поняли, - сказал он, улыбаясь, - я политикой не занимаюсь,
слишком хлопотно. Меня больше привлекают чувственные удовольствия. Теперь
отсюда я постараюсь перейти незаметно и изящно к проблеме любви...
(Колесников недоверчиво посмотрел на него.) Представьте себе молодую
особу... - Мятлев рассмеялся. - Кстати, - спросил он не без ехидства, -
делает ли свое дело господин Некрасов?
Литератор поперхнулся, долго молчал, затем проговорил шепотом:
- Картежник-с. Я глубоко разочарован.
Провидение внезапно смилостивилось, и его тоненький голосок нашептывал
Мятлеву радужные перемены в судьбе, и князь все отчетливей видел перед собой
острые ключицы и невыносимые серые глаза бывшего господина ван Шонховена,
иногда ловя себя на том, что это видение занимает его более, нежели попытки
проанализировать былые метания несчастного поручика. Да, да, представьте
себе, что-то такое случилось, что он не мог уже размышлять о худенькой
дочери госпожи Тучковой с прежним умилением.
Как вы думаете, господин Колесников, почему такое могло случиться?.. Но
господин Колесников, раздираемый ужасными предчувствиями, давно исчез, а
Лавиния все не забывалась. Тревога Мятлева была вдохновенной, и притязания
Мишки Берга уже не волновали его. Где вы, господин ван Шонховен?..

48

(От Лавинии - Мятлеву, из сельца К., проездом)
"Милостивый государь Сергей Васильевич, осмеливаюсь вновь беспокоить
Вас только потому, что донеслись вести о новом Вашем несчастье. В душе
теплится слабая надежда, что, может быть, и этот слух такая же ошибка, как
случилось однажды с известием о пожаре Вашего дома, и прекрасная княгиня
Мятлева жива-здорова. Я молюсь, чтобы все так и было, и верю, что
благословение государя не может обернуться несчастьем. (На этом месте
Мятлев, читая, пожал плечами, не совсем беря в толк слова юной дамы.) Все
мои беды ничтожней Ваших, а радости будничней. Вы такой человек, что
достойны многого и самого прекрасного... (Здесь Мятлев покраснел и
присвистнул.)
Теперь несколько слов о себе, хотя стыжусь обременять Вас, но уж,
поскольку все равно пишу, чего ж таиться... У меня все прекрасно, если не
считать болезни, которая со мной вдруг приключилась, так что наше свадебное
путешествие оборвалось под Москвой и мы застряли. Жар давно миновал, но
доктор не велит двигаться с места. Живем по-деревенски и обучаемся искусству
по выздоровлении все успеть, все сделать, обогатиться, прославиться, всех
очаровать, оставить по себе добрую память, со всеми подружиться, всем
наговорить приятностей, ничего не упустить, благопристойно умереть и
прочее... Все длится и длится наше несуразное медовое приключение, и мы,
представьте себе, ни разу не фехтовали и не стреляли по бутылкам. Евдокия
Юрьевна очаровательная женщина, бог надоумил ее ехать с нами, ибо, когда
Александр Владимирович бывает вынужден обстоятельствами покидать нас ради
непременных дел, она не дает мне впасть в отчаяние. Она премилая
рассказчица, и благодаря ей мои сведения о многих предметах стали
значительно глубже и полнее. (Тут Мятлев рассмеялся, отчего подававший ему
чай Афанасий вздрогнул и попытался заглянуть в письмо.) Я так надеялась, что
за шлагбаумом начнется иная жизнь, да, видимо, мы выехали не за тот
шлагбаум: особых перемен в своей судьбе не замечаю.
Милый князь, что же касается до необитаемого острова, который так
взволновал Вас, то поверьте, что беспокойство Ваше пустое: maman не могут
шокировать подобные фантазии, а ежели бы это даже свершилось и мы с Вами
очутились бы в таком месте, кому какое до того могло бы быть дело? Два
взрослых и хорошо воспитанных человека поселяются на необитаемом острове -
чего ж за них опасаться? Так что Ваш ужас, милый князь, напрасен тем более,
что все необитаемые острова нынче, говорят, расхватаны, да и за ближними
шлагбаумами - опять все то же".

49

Где же вы, господин ван Шонховен?.. От этого вопроса кружилась голова
пуще, чем от любого из былых кавалергардских снадобий.
Стоял август середины века, и князь в своей видавшей виды коляске
носился по Петербургу, словно поклялся промерить его вдоль и поперек. Над
Исаакием печальная одинокая ворона кричала нечленораздельное.
Все было покинуто в разрушающемся доме: литературные упражнения,
наставления древних; Афанасий, бьющий свою Аглаю; Аглая, посягающая на
самого князя. Воистину и дом, и вся жизнь - все трещало по швам, не будучи
скреплено делом, пристрастием, горячей кровью и здоровьем...
Действительно, думал князь с пафосом, в полубреду: "Что я? Жалкие
потуги на страдание - вот мой удел. Где же цель, влекущая всех, даже
ничтожного господина Колесникова? Какие бури я преодолел? Ради кого
пожертвовал собою?.." И тут же смеялся над чуждой ему риторичностью. Где же
вы, господин ван Шонховен? Лишь эти острые ключицы казались теперь
единственной истиной, впрочем упорхнувшей, растаявшей, приспособленной
другим, ловким и неотвратимым соплеменником. "Вы выглядите самоуверенным,
однако глаза выдают вас", - сказал князю как-то некий доброжелатель, и хотя
в этом заявлении не было глубины, но Мятлеву захотелось поразмышлять об
этом, ибо человеку его склада всегда необходимо все знать о себе с горькой
стороны: горечь - верное средство от самообольщения... Ах, до самообольщения
ли?..
А не был ли по-своему прав полузабытый барон Фредерикс, счастливый
сознанием собственной зависимости от окружающих его собратьев? И не был ли
прав господин Свербеев, мерзнущий на морозе и висящий в дымоходе вниз
головой ради целей, нашептанных ему однажды? А квадратный доктор Шванебах,
покончивший с собственной жизнью в порыве любовного вдохновения, когда он
смог наконец в него поверить? И ничтожная рыжеволосая Аглая, приручающая
своего чудовищного Фонарясия? И сам Фонарясий, по слову господина Свербеева
листающий дневники князя с неизвестной целью, во имя, видимо, каких-то
обещанных райских блаженств? И государь, повесивший тех пятерых, ибо так ему
велел, как он сам говорил об этом, гений его народа?.. Да разве они все не
правы по-своему?..
Спустя несколько дней у него написалась уже знакомая современникам
лермонтовская строка: "А годы проходят, все лучшие годы..." Но он никак не
мог вспомнить: в дневнике ли написалась или в очередном письме к господину
ван Шонховену.
Затем, доведенный до исступления хандрой, самокопанием и капризом
немедленно удалиться на необитаемый остров в компании с юной
соблазнительницей, он принялся сам фантазировать, и ему взбрела в голову
восхитительная кавалергардская идея нагрянуть в осиротевший дом к госпоже
Тучковой и, уперев дуло пистолета в ее горячую грудь, принудить ее быть
соучастницей в одном щекотливом деле, в весьма пикантном дельце, в некоем,
на первый взгляд, не вполне пристойном поступке, в предприятии... Хотя всему
свой черед.
И вот он носился по городу и под грохот колес додумывал оставшиеся
мелочи своего грандиозного плана, довольно потирая руки и прищелкивая
языком, воображая, как я обрадуюсь счастливой возможности проявить себя
заодно с ним на поприще самого благородного интриганства.
Отказать ему в соучастии было свыше моих сил, да и предприятие
показалось волнующим, хотя я несколько охладил его пыл, и внес поправки, и
умерил его преждевременное торжество, и, как говорится, провел по идее
тонким наждаком. Наши окаменевшие сердца запылали, словно ушедшая юность и
не покидала нас.
Как мы известили о своем появлении в доме госпожи Тучковой, бог
свидетель, не помню. Во всяком случае, нас, сверх ожидания, приняли тотчас
же и весьма любезно, и мы в своих черных сюртуках, напоминая одновременно
свергнутых датских принцев и лондонских клерков, прошествовали по комнатам
этого несчастного дома и очутились перед самой госпожой Тучковой.
Я ожидал увидеть фурию, а передо мной возникла очаровательная дама с
глазами, в которых лукавство умерялось расположением, и с улыбкой,
доведенной до совершенства.
Ого, подумал я, ежели она такая, то какова же дочь! Я видывал господина
ван Шонховена ребенком, позже не привелось. Вполне вероятно, думал я, что
она могла превратиться в писаную красавицу, хотя князь не был лишен
возможности, думал я, лицезреть всех прочих, отмеченных печатью красоты.
Видимо, все-таки острые ключицы настолько поразили воображение князя, что
остальное и не замечалось. Как же мы будем выкручиваться, думал я, перед
этим всепроникающим взором, или наша репутация уже ничего не стоит? Да и сам
Мятлев, видимо, понял, что его жаркий план - пустая фантазия да и только, и
сейчас произойдет то самое, что не желалось быть учтенным там, за стенами
этого несчастного дома. Она сказала: "Прошу вас, господа", - с такой
прелестной интонацией, что я на мгновение прикрыл в растерянности глаза.
Однако гром пока не грянул. Мы сидели в креслах неподвижно и напряженно. На
бледном лице князя нельзя было различить ничего, кроме отчаянной решимости.
Скажите, пожалуйста, думал я, сколь долго можно притворяться каменным? Меж
тем пламень, исходящий от него, обжигал наши колени.
- Ваше лицо мне знакомо, - как бы случайно уронила она, вглядевшись в
князя, но без суеты, не пристально, не так, как это умеют бестактные
провинциалки.
- Видимо, мы встречались... - любезно согласился князь.
Они притворялись, будто незнакомы. Как странно, подумал я. Она не
спрашивала, откуда господам стало известно о ее маленьком шедевре, который
она вынуждена была продать.
- Крайние обстоятельства, господа, - сказала она с усмешкой и повела
нас за собой.
Какие же крайние обстоятельства при таком зяте, думал я, стараясь идти
с Мятлевым в ногу. Вот, вероятно, комната господина ван Шонховена,
предполагал Мятлев, стараясь запомнить на всякий случай все двери одну за
другой. Госпожа Тучкова легко летела впереди, ловко взмахивая тяжелым
подсвечником, почти не касаясь туфлями пола.
- Моя дочь, господа, - роняла она между прочим, - очень дорожит этой
работой... И, хотя она нынче отрезанный ломоть, я вынуждена считаться... -
Странный голубой дым окутывал эту очаровательную ведьму, и облачко его
становилось гуще по мере нашего приближения к цели. - Происходят странные
вещи, господа, - продолжала она, не дожидаясь отклика, - полотна старых
мастеров внезапно стали предосудительны, или нежелательны, или еще что-то
там такое, или это связано с нынешними воззрениями, которые старым мастерам
были незнакомы, ибо, если бы они им были знакомы, они и не подумали бы
малевать свои излюбленные сюжеты... - И мне показалось, что она хохотнула. -
Вас это не пугает, господа? - Но мы молча и упрямо, сохраняя возможное
достоинство, подобно страже, шагали в некотором отдалении за ней, не
обнаруживая в хозяевах дома большого пристрастия к искусству. - А не
случалось ли, господа, вам встречать мою дочь в свете? - продолжала она. -
Она несколько раз появлялась и произвела впечатление. Последний раз это было
на пасху... Она была в платье из голубого шелкового тюля, и на воланах юбки
букеты палевых камелий с листочками, представляете? - Тут мне снова
послышался ее хохоток. - Его величество обратил на нее внимание. Ее супруг
был в отчаянном положении... Вы не встречали ее?..
Мы огорченно вздохнули и тут-то наконец вошли в комнату, или, вернее,
кладовую, ибо помещение это было до крайности завалено всяким дорогим сердцу
и полунеобходимым хламом. В углу, освещенный желтым и шатким сиянием свечи,
с холста сокрушенно покачивал головой запыленный вельможа... Князь Сапега,
от которого мечтала отделаться госпожа Тучкова, этот неукротимый поляк,
желтолицый и надменный, смотрел на нас не очень доброжелательно. Чего ж ей
торопиться, подумал Мятлев, или и здесь уже побывал господин Свербеев и
успел срисовать поляка, чтобы донести куда следует?
- Вы не знакомы с господином Свербеевым? - спросил он как бы
случайно... Когда же выяснилось, что это не кто иной, как закройщик и
одновременно секретный агент, или агент и одновременно секретный закройщик
(каких чудес не случается между живыми?), она позволила себе усмехнуться,
что у нее получилось весьма изысканно и пока еще вполне дружелюбно. Вот-вот
грянет буря, думал я, с серьезным видом разглядывая поляка. И конечно, ни я,
ни Мятлев не предполагали, какие строки зреют в великолепной голове госпожи
Тучковой, как буковка к буковке укладываются тяжелые слова, как душно... как
поникло все... даже пыль не шелохнется...
"...Выслушайте меня: этот богатый монстр, этот погубитель множества
женщин объявился в моем доме, и по его виду я тотчас поняла, что он не на
шутку взбесился на Ваш счет и будет прилагать дьявольские усилия, чтобы все
перевернуть в Вашей судьбе. Отдавая должное его уму, образованности и
фамилии, я намерена оградить Ваше благополучие от его посягательств. Я делаю
это по возможности тонко, но бог знает, что из этого выйдет... Если он
вздумает Вам писать, сохрани Вас бог отвечать ему даже в самом холодном
тоне. Этого ему будет вполне достаточно для повода..."
- Князь Сапега, - сказала колдунья, - полюбил молодую очаровательную
женщину, жену своего придворного... Влюбился... Очень ее домогался. Однако
она была тверда, и усилиями ее мужа и матери эти предосудительные вожделения
были, казалось, предотвращены...
- Она была тверда, а понадобились усилия мужа и матери? - негромко
произнес Мятлев, щелчком сбивая нагар со свечи.
Госпожа Тучкова сделала вид, что не расслышала.
- И вот, - продолжала она, - он додумался до того, что однажды ночью
(нет, вы только представьте!), воспользовавшись отсутствием обожаемого
предмета и ее отца, пробрался в спальню к ее матери и, угрожая пистолетом,
требовал ее согласия отдать за него дочь...
- Он влез в окно? - рассеянно спросил Мятлев и при этом глянул в окно.
До земли было близко. Ему ничего не стоило подтянуться и взлететь на
подоконник. Под окном бушевала толпа. Слышался хохот. Испуганная госпожа
Тучкова открещивалась от него, как от беса. Пожилой бес в очках, в черной
накидке, со старинным дуэльным пистолетом в руке вваливался в дом. Публика
неистовствовала... "Лишь бы не уронить очки", - думал он, распаляясь...
- Он влез в окно... Это было летом, окна были раскрыты, - сказала
госпожа Тучкова и при этом слегка побледнела.
Желтолицый грузный поляк надменно оглядывал Мятлева, не пытаясь
отрицать своей причастности к минувшей трагедии.
- И что же?.. У него так ничего и не вышло? - спросил Мятлев совсем
равнодушно.
- Что вы, - воскликнула она, - он выкрал дочь, но ее успели отравить, и
она скончалась у него на руках...
- Жестокая семейка, - засмеялся Мятлев, подтолкнув меня незаметно, и
сказал с вызовом: - Я беру этот портрет. Хилым детям нашего века есть чему
поучиться у этого князя, вы не находите?
- Я пришлю вам это.
- Нет, - сказал Мятлев с упрямством дитяти, - я возьму это с собой.
Ваша дочь не очень будет огорчена?
- Кто? - спросила она с ужасом.
- Дочь...
- При чем моя дочь? - спросила она торопливо.
- Вы же говорили, что ваша дочь любит этот холст...
- При чем здесь моя дочь?.. - сказала она, успокаиваясь, и призналась,
что держать в доме писанный поляком портрет поляка, да к тому же известного
своими антирусскими настроениями, значит навлекать на свой дом
неудовольствие, а может быть, и гнев...
В письме к дочери, которое непрерывно продолжало сочиняться ею,
появились новые строки: "...Я продала ему портрет князя Сапеги, так горячо
любимый Вами. Он не раздумывал, хотя, как Вы догадываетесь, этот холст был
ему нужен как пятая нога... Он думал о Вас, и глаза его были переполнены (я
это видела) желанием погубить Вас, как многих, многих иных не поберегшихся
дурочек... Сомневаюсь, что на этом все кончится... Вы бы посмотрели на эту
фигуру тощего старика, преждевременно состаренного развратом и капризами, на
лошадиное лицо под очками... О чем думали те дурочки, неизвестно. Его
сопровождал некий молчаливый, зловещего вида грузинец. Какое счастье, что Вы
в отъезде! Они унесли бы Вас вместе с портретом, и, конечно, Ваш драгоценный
супруг ничего бы не смог поделать. Я чувствовала, что они вооружены. От них
разило вином, как от разбойников с большой дороги..."
- Господа, - сказала она, - не хотите ли вина? (О, она не очень
одобряла темперамент князя Сапеги: по какому праву он позволил себе это?!)
"Несравненная maman, надеюсь, что угроза моего похищения миновала и что
Вы очень грациозно и твердо, как Вы это умеете, спровадили разбойников. Мой
добрый Александр в благородном негодовании собрался было ехать в Петербург и
помочь Вам, тем бoлее что вы не очень лестно отозвались о его способностях
постоять за свою честь, но по размышлении решил, что Вы, как всегда,
несколько сгустили краски. Дело в том, что господин, о котором Вы пишете, не
похож на старца, он изящен, тонок, учтив и т. п. Не слишком ли Вы жестоки ко
мне, чтобы так меня пугать? И разве внешний вид того или иного господина,
посягающего на покой нашей семьи, способен сыграть роль? Я не только не
переписываюсь, но даже не помню его имени, настолько меня он не интересует,
да и я его, по всей вероятности... Мы идем каждый своей дорогой. Вы
осчастливили меня, выдав за Александра. Видит бог, как мне здесь хорошо и
надежно".

Это письмо госпожа Тучкова получила спустя много дней после нашего
визита. Приблизительно тогда же получил письмо и Мятлев.

(От Лавинии - к Мятлеву, из подмосковного сельца К.)
"...Милостивый государь Сергей Васильевич! Слава богу, осень наступила,
и к Петербургу стало ближе. Болезни моей и след простыл, и я жду, когда мой
несравненный господин Ладимировский отдаст наконец распоряжение собираться.
Я подбивала его премилую тетеньку справиться у него, да, видно, дипломатия
моя с изъяном - ничего не вышло. Я еще не потеряла надежду воротиться в
Петербург и по первому снежку протоптать дорожку в Вашем парке. Может быть,
Вам даже захочется меня увидеть, спросить о чем-нибудь с милой Вашей
улыбкой. Я было совсем запретила себе писать к Вам, да вдруг подумала: а
отчего же? Действительно, а отчего же?.. Кому же еще говорить? Ведь,
подумала я, он дал бы мне понять, что это ему мучительно или обременяет его,
а здесь, в деревне, когда идут дожди, просто невозможно Вам не писать, милый
Сергей Васильевич!.."

- Господа, - сказала колдунья, - не хотите ли вина? Мы отказались.
- Моя дочь недавно вышла замуж, - сказала она, провожая нас к выходу. -
Было очень трогательно видеть, как молодые вышли после венчания. Любовь их
безгранична. Они склонялись друг к другу с самым страстным и преданным
выражением на лицах... - Тут мне воистину послышался хохоток, но лицо
госпожи Тучковой было серьезно. Мятлев молча шагал с портретом князя Сапеги
под мышкой. Торжества не было в его походке. Пошлость ведьмы казалась
чудовищной. - Вы бы посмотрели, господа, как они держали друг друга за руки,
мяли пальцы, и это на виду у всех... все мне говорили потом... выражали свое
восхищение... У вас нету дочерей, господа?.. Я надеюсь, что история князя
Сапеги запомнится... - Это было уже прямым выпадом. Мне было интересно,
какая из сторон сдастся первой, не выдержит, коридоры и залы сотрясутся от
неистового крика ненависти, бесполезный портрет князя Сапеги разлетится от
удара об стену, с лиц сойдет выражение добропорядочности, и, выпятив челюсти
и ощерившись, размахивая кулаками и угрожая, мы начнем поносить друг
друга... - Теперь моя дочь далеко отсюда, господа, и я стала одинокой. Это
участь всех матерей... - Она внезапно засмеялась, но не так, как должна была
бы засмеяться торжествующая ведьма, а с чрезмерно натуральной грустью. - Вы
не встречали мою дочь в свете, господа? Впрочем, я, кажется, уже спрашивала
об этом... Впрочем, если бы вы встретили ее, вы бы запомнили ее, господа. У
нее очаровательные черты, и при жизни княгини Мятлевой многие затруднялись,
кому из них отдать предпочтение... - Мятлев шел, подобно журавлю, высоко
подымая ноги и не глядя на летящую по соседству тараторящую ведьму.
Бури не было. Я мечтал лишь об одном: унести ноги из этого гнезда
невредимым, успеть, покуда эта железная птица не вцепилась в спину
когтями...

"...И если когда-нибудь, моя несравненная maman, Вам покажется, что я
недовольна Вашим решением, отнесите это на счет моей глупости и врожденной
неблагодарности... Я ведь всегда отличалась этим, не правда ли?.. Я буду
стараться и держать себя в руках, но бог знает, что у нас впереди, не правда
ли?.."
Мне не пришлось видеть лица госпожи Тучковой, когда она читала это
письмо, о чем я не сожалею... Однако уже в этих строчках были рассыпаны
всевозможные легкие и непритязательные намеки на последующие события.
Современная женщина, чуждая сентиментальности, переполненная всевозможными
практическими сведениями и потребностями, не могла бы этого не заметить,
хотя, с другой стороны, непонятно, как ей в таком случае не удалось
предотвратить в дальнейшем развития событий по пути, не предначертанному ею.

50

"Сентябрь... 1850...
Операция удалась бы на славу, не проглоти я не вовремя осиновый кол, не
позволивший мне держаться натуральней. И все-таки главное удалось
установить: во-первых, мне нечего рассчитывать на ее молчаливое
попустительство - она готова вцепиться в горло, она меня помнит, она меня
боится. Она надеется, что приход господина Ладимировского наконец все
успокоит, ибо он перспективен, а я нет; во-вторых, у Лавинии не все так
превосходно, как это могло бы показаться, если бездумно читать ее письма.
Боюсь, что это обыкновенная продажа, приукрашенная свадебным антуражем и
освященная церковью... Бедный господин ван Шонховен!.. В-третьих,
расположение комнат таково, что не составило бы труда взять эту комнату
приступом с помощью веревочной лестницы в ночное время, когда бы мне знать,
где раздобыть проклятую эту лестницу. Эта девочка с острыми ключицами,
придумавшая бегство на необитаемый остров, живет, видимо, не сладко... Она
живет не сладко... Ей не сладко в ее богатых владениях... Почти никому не
сладко в пределах видимости. Может быть, там, за гранью доступного глазу, за
проклятым шлагбаумом, за Московской заставой, где нас нет, у черта на
куличках, где-то в благословенном "там", да, да, там, быть может, и сладко,
однако я чувствую, что и "там" нет избавления бедному господину ван
Шонховену!"

51

Оторвавшись от дневника и отшвырнув тетрадь, он с лихорадочной
жадностью набросился на чистый лист бумаги, словно в нем одном было теперь
заключено спасительное лекарство от внезапно пробудившейся боли, и,
коснувшись его пером и разбрызгивая чернила, он уже не сдерживал себя,
распаляясь все более и более.
"Вас, конечно, уже известили о посещении мной Вашею дома. Господин ван
Шонховен, которым я несколько пренебрегал по причине разницы в возрасте,
обстоятельств и т. п., вдруг снова возник передо мной и вот уже с месяц
ходит следом..."
Он перечеркнул эти нелепые строки, годные разве для рождественской
шутки, и начал снова:
"...Лавиния, я был у Вас, в Вашем доме. Узнала меня Ваша матушка или
нет, не имеет значения. Годы делают свое дело, и думать о Вас стало
неожиданно потребностью. Главная часть жизни прожита, а я лишь теперь
спохватился. Впрочем, пустые сожаления - вздор. Следовало бы оставить Вас в
покое, не нарушать мирного течения семейной жизни, к которой Вы начали
приобщаться, но это не в моей власти..."
И снова перечеркнул.
"...Каждый вечер, какая бы ни была погода, я велю кучеру
останавливаться напротив Вашего дома и смотрю на окна без всякой надежды
разглядеть за шторой Ваш силуэт. Необитаемый остров, о котором Вы так
отчаянно нафантазировали однажды, становится, как это ни смешно, предметом
моих серьезных размышлений. Я вижу его очертания, ощущаю его размеры и
осязаю под ногами почву. И вижу Вас!.."
И снова перечеркнул. Достал свежий лист. Стояла тишина, лишь изредка
доносилось снизу бормотание: это шпион и его подручный обсуждали события
дня. Суровый и враждебный взгляд Афанасия в последнее время говорил о многом
и подтверждал некоторые подозрения, но Мятлев настолько перестал ощущать
себя жителем этого города, а дом свой так давно похоронил в сознании, что не
было ни сил, ни желания противоборствовать чему бы то ни было. Он стал
напоминать человека, торопящегося в карете, чтобы получить большое
наследство, и выронившего по пути мелкую ассигнацию.
"...Где же Вы, господин ван Шонховен? Я был у Вас, в Вашем доме. Но Вы
навстречу не вышли. Теперь, когда Вы стали совсем взрослой, мы могли бы о
многом поговорить с Вами, но Вас нет в Петербурге. А этот город отнимает у
меня все. Слава богу, что Вы не стали надеждой: терять ее ужасно..."
Безжалостное перо с неистовством и злорадством уничтожало то, что
только что возродило. Он представлял себе, как господин Ладимировский
вскрывает конверт и его глазки впиваются в торопливые и запоздалые
откровения князя. "Что это?" - спрашивает он. "Ах, да это же князь Мятлев.
Ты ведь помнишь мою детскую привязанность?" - "Но почему же вновь и таким
тоном?" - спрашивает он, сдерживая раздражение. "Ума не приложу, - говорит
она, - какие шутки, ей-богу, вот уж чего не ожидала..." - "Так, может, не
хранить... ты, надеюсь, не собираешься хранить... Пожалуй, в таком случае не
стоит это..." - "Мне все равно, - говорит она, с недоумением поглядывая на
письмо, - мне все равно".
"...Милый друг, бесценный друг, господин ван Шонховен. То, что
происходит со мной, похоже на помешательство. Началась какая-то болезнь. Я
не виноват перед Вами. Может быть, я Вас идеализирую, но я вижу Вас все
время - и такой, что сил нет не слышать Вашего голоса... - Теперь он уже
знал, что не отправит письмо, и потому не думал о господине Ладимировском. -
Петербург без Вас постыл и страшен. Единственное место, где я надеюсь
укрыться, - необитаемый остров, сочиненный Вами в одну из прекрасных,
неповторимых отныне, пронзительных минут..."
Он позвонил Афанасию, однако камердинер не спешил взлететь к нему с
улыбкой ангела, а когда все-таки взлетел, был откровенно пьян. Он
остановился в дверях, почти похожий на человека благодаря стараниям
господина Свербеева, Аглаи и, вероятно, новому образу мыслей, овладевших им,
одетый в серый сюртук, из-под которого выглядывал малиновый жилет. Он стоял,
слегка покачиваясь и поглядывая на барина с привычной укоризной. За его
плечами расплывалась в полумраке смутная фигура шпиона, угадывалось
изможденное лицо, и благоухание спиртного распространялось по комнате все
шире и вольней. Они стояли с недовольным видом потревоженных не вовремя
хозяев, и Мятлев подумал, что не имеет уже ни сил, ни желания проучить их за
наглость и спустить с лестницы.
- А не соблаговолили бы вы, досточтимый сэр, подать мне одеться в
театр?
В ответ на это Афанасий качнулся и смолчал.
"Хорошо бы взять палку, - подумал Мятлев, отступая к окну, - или
шпагу... и показать им..."
- Ваше сиятельство, - проговорил господин Свербеев с подобострастием, -
на фраке-то пятно-с.
- Афанасий, - тоненьким голосом, захлебываясь, спросил Мятлев,
игнорируя шпиона, - откуда пятно, скотина?
- Из воздуха-с, - ответил господин Свербеев почтительно, - пыль и
брызги-с... - И велел Афанасию: - Ступай-ка за уксусом да щеточку не забудь,
их сиятельство ждать не могут-с.
И тотчас Афанасий с хмельной радостью ринулся вниз, застучали его
сапоги, заскрипела готовая рухнуть лестница, послышалось верещание Аглаи.
Негодование еще бушевало в Мятлеве, но фигура, возвышавшаяся перед ним, была
столь фантастична, да и все происходящее казалось таким бредом, что хотелось
тряхнуть головой, чтобы проснуться. И уже, словно в полузабытьи, сквозь
туманы, дымы и облака Мятлев наблюдал, как летает пьяная тень Афанасия и
господин Свербеев трясет злополучный фрак, пытаясь вытрясти из него душу, и
мажет по нему щеткой, и сопит, и подпрыгивает, и мигает князю, и
приговаривает:
- Кормильцу нашему как не послужить... поильцу нашему как не
потрафить...
Дело затягивалось, невидимое пятно не исчезало, фрак безуспешно пытался
вырваться из цепких рук злодеев. Внезапно господин Свербеев проговорил, на
мгновение вынырнув из возни:
- А вот мы тебя так... Терпи и терпи. Кланяйся и кланяйся... Авось не
переломишься... Я люблю, когда передо мной кланяются, сгибаются, плавно и не
спеша, ручкой по полу ведут-с... Что землю рыть, что вам ножки мыть...
- Ступайте прочь! - крикнул Мятлев из своего далека, но его никто не
расслышал.
А господин Свербеев меж тем продолжал:
- Те, которые презирают иных за то, что они низко спинку-с гнут, не
видят того, что тем согнутая спинка-с верно служит. Они их, тех, которые
гнут спинку-с, называют всякими порочными названиями, как, например,
лицемеры, подхалимы, прохиндеи-с и даже ехидны-с, однако не понимают, что
это от нравов идет, от закона меж людьми, а не от дурного характера. Тот,
который не хочет брату своему поклониться, тот, стало быть, презирает закон
людской, а за это получает шишки-с. Получив шишки, он начинает негодовать и
уж так увязает в злости, что выбраться оттуда ему невозможно... Пятно ж
следует выводить кислотой-с, ваше сиятельство... Уксусом его не возьмешь. Да
и фрачок-с пора новый шить. Новый-с... - и отшвырнул бездыханное тело фрака.
Меж тем Мятлев видел перед собой поросшую васильками да ромашками
степь, солнце на склоне, непыльную после легкого дождя дорогу и бричку,
плывущую по ней враскачку, и себя, раскинувшегося на сиденье в тонкой
рубахе, с воротником нараспашку, в легком дорожном сюртуке, а впереди
ничего, кроме этого поля, и этих васильков, и тишины, и запаха дымка
издалека...
Когда безуспешная борьба с пятном завершилась, подвыпившая компания
покинула комнату князя, и дикая ария постоялого двора докатилась до слуха
Мятлева и угасла где-то в преисподней.
Конечно, если бы господин ван Шонховен был здесь, если бы девочка эта
умненькая, с рассыпающимися кудряшками, была здесь...
"...Дорогая Лавиния, я перечитал Ваши письма и понял, что Ваша
жизнь..."
И перечеркнул.
"...Знаете, что чувствует человек, уже такой старый, как я, когда в
Петербурге осень, когда прожита большая часть жизни, когда Вы безраздельно
царите в мыслях, но Вы недоступны... Вины... заступиться..."
И снова перечеркнул.
"Не собираетесь ли вернуться? Не пора ли? Зайти в наш парк и проделать
в раннем снегу дорожку, оставить голубые следы, которые к утру растают... Я
знаю, что Вам наговорили обо мне. Что я погубитель женщин. Вот как сложилось
это мнение: госпожа Фредерикс, о которой Вы, наверное, слышали и к которой я
не очень стремился, предпочла мне холодные объятия некоего монарха... Нет,
она не была расчетлива, но иначе поступить не могла. Таким образом Он
оказался виновником моей боли..."
И перечеркнул вновь.
"...Та женщина покончила с собой, зная, что дни ее сочтены. Чахотка. Вы
не должны верить досужим сплетням, что будто бы это я довел ее до страшного
конца... Какой вздор! Не было существа на свете, для которого я готов был на
все, кроме нее... А знаете, как началась чахотка? И опять же Он сделал ее
жизнь невыносимой, и она..."
Он снова позвонил. Явился господин Свербеев и объяснил, что Афанасий не
может двигаться по причине "колик-с в животе"... От шпиона разило пуще
прежнего. Он попытался было разговориться с жильцом третьего этажа, но
Мятлев так замахал на него руками, что ему пришлось выйти. После нескольких
рюмок самочувствие заметно улучшилось. Князь снял со стены дуэльный пистолет
и спустился вниз. Дверь в комнату Афанасия была распахнута. Подлый
камердинер лежал на топчане и притворялся больным или спящим, а скорее всего
был смертельно пьян. На столе громоздилась посуда и остатки еды. Мятлев
успел заметить, что использовался его лучший фарфор. По темно-синему
старинному глянцу расползались нечистые остатки холопьей трапезы... Господин
Свербеев дремал, положив голову на стол. Аглаи не было. На столе возле
дремлющего шпиона лежал знакомый конверт, голубом, украшенный рисованным
вензелем (только господин ван Шонховен мог потратить столько примерного
труда). Внезапно появилась рыжеволосая дура. Он погрозил ей пистолетом, и
она застыла у двери. Мятлев схватил конверт и спокойно отправился к себе. За
спиной раздавались голоса и шипение, звон посуды и скорбные молитвы...
Конверт, к счастью, был не пуст, хотя и вскрыт. Видимо, его содержимым
интересовались.
"...Ну хоть бы слово от Вас! уж не случилось ли чего? Кажется, мы
собираемся. Если бы Вы знали, как я тороплюсь! Конечно, как всякий человек,
не обремененный счастьем, я опаслива. Да что там ждет меня в Петербурге?..
Мне бы только знать, что смогу хоть издали увидеть Вас, и догадаться, что
все у Вас благополучно. Напишите же. Что до меня, то мне притворяться -
тоска. Это мне хуже, чем осенний дождь в деревне. Я надеялась выдержать, да
не смогла. До фехтования ли тут?.."
На большую откровенность нельзя было и рассчитывать. Господин ван
Шонховен ломал руки, не пытаясь притворяться счастливым. Мятлев написал в
лихорадке всего несколько слов: "Мой бесценный друг, я жду Вас непременно,
всегда... непременно... приезжайте... я жду Вас..." Утром же отправил письмо
скорой почтой и впервые почувствовал, как он одинок.

52

Все, все, что произошло впоследствии, произошло по моей вине, но ни
бог, ни суд меня не покарал, а сам себя я не посмел по нерешительности,
надеясь на лучший исход этой печальной истории.
Я слишком любил князя Мятлева, а потому и жалел, а потому и суетился
вокруг, воображая, что мои рецепты целительны и великолепны. Прекрасной
Грузией, от которой я был оторван, дышало все вокруг. И пропитывая
описаниями ее каждое слово, как жиром молодого шашлыка каждый маленький
кусок свежего хлеба, и наслаждаясь сам воспоминаниями детства, я вносил
сумятицу в душу страдающего человека, подогревал его, тормошил и довел до
рокового часа. Клянусь, все, что я делал сознательно или по интуиции, я
делал из любви. Лишь она одна руководила мной - моими восклицаниями,
шепотом, слезами, жестами, молчанием и лихорадкой... Ибо человек, страдая от
соприкосновения с действительностью, не всегда понимает, что с ним
происходит, и ощущение близкой катастрофы преследует его ежеминутно и
усугубляет его боль. Те счастливчики, коим дано понимать это, либо
становятся анархистами, либо обороняются с помощью иронии... Мятлев же этого
не понимал. Он просто ощущал невыносимую боль, а я кричал о Грузии как о
рае, и в душе его отлагались капля по капле мои восторженные крики, и
надежда на спасительный вояж росла и крепла, и даже я сам впоследствии,
говоря о Грузии, воображал себе черт знает что, а не истинную свою родину.
...По утрам, когда первые лавины синего тумана медленно и бесшумно
опрокидываются с гор, возникают кипящие каскады водопадов и рек, прозрачных
до головокружения и вечных, как, видимо, и наша жизнь, ощущение собственного
бессмертия делает тебя сильным, спокойным и неторопливым...
Нынче в Петербурге, в этом сыром и продутом пространстве, все и
передвигаются с ненатуральной скоростью по ими же проложенным тропинкам, и
неистово снуют, отталкивая остальных, и становятся загадкой, и не только для
встречных, но даже для самих себя. А все ведь от ощущения краткости и
мгновенности житья... Вот отчего эта лихорадочная спешка в движениях, эти
конвульсии и торопливая раздражительная речь. А в Грузии, осознав себя
бессмертным, ты приобретаешь легкость птицы, уверенность барса, мудрость
змеи и неколебимость снега на вершинах, и все божественное проступает в тебе
безыскусно, и все человеческое удесятеряется, и ты не восторгаешься этими
совершенствами, как печальный петербургский дачник солнечной полянкой, а
просто дышишь этим, не задумываясь...
...По утрам прозрачные глыбы прохладного горного воздуха окружают тебя,
их множество, они бессчетны: аромат очажного дыма, густого желтого хлеба и
киндзы; гортанные голоса птиц, людей и рек; реки вина, бьющие из-под земли;
земля, колеблемая легким ветром; и, наконец, ветер, смешивающий все это в
единое море; и, наконец, море, подступающее к этой земле, покрытое белыми
гребнями, переполненное жизнью, помнящее Язона и переливающееся чешуйками
золотого руна...
Клянусь, только любовь, лишь она подвигнула меня на то давнее и
обольстительное сумасбродство, и Мятлев вцепился в эту пеструю, ароматную и
гордую надежду с неистовством обреченного. И голос моей любимой Марии, моей
Маро, вдруг зазвучал и ему, да так отчетливо и проникновенно, словно она
воистину жила здесь, рядом, в разрушающейся деревянной крепости... Сама
любовь и сострадание.
...А по вечерам сиреневое марево медленно обволакивает горы, деревья,
лица, и розовая форель становится густо-лиловой и сказочной; где-то
разгорается, набухает перезрелая оранжевая звезда случайного костра, и звуки
непрекращающейся музыки становятся явственней и непреодолимей; иссеченные
короедом кружева балкона выглядят таинственней и призывней, чем днем, и
молочная кисея на окнах и дверях делается прозрачней, обнажая убранство
комнат и неподвижных, застывших в античных позах их обитателей, словно
изображенных на холсте. Музыка, и гордый глас горного оленя, и вепря визг, и
клокотание воды, и однообразный шелест чонгури... Что же еще мог придумать
бог, чтобы утешить северного страдальца, распрямить его, вдохнуть в него
ощущение бессмертия и любовью и гармонией исцелить от пагубного пристрастия,
от слепой потребности спасаться от других бегством, злобой или
умопомрачением?
В этом я был уверен и этим приблизил катастрофу, и нет мне прощения,
хотя, если отвлечься от пафоса и не уподобляться неврастеническим дамам из
провинциальных гостиных, каждый, как говорят на Востоке, начинает гибнуть с
момента появления своего на свет и гибнет так и тогда, когда это угодно
высшим силам, как бы он ни берегся, какими бы снадобьями ни насыщался,
сколько бы ни накачивался целительными водами и в каких бы заговорах ни
участвовал... Однако польза или малый толк, пусть временный, от моих
безумных россказней все-таки случился, ибо Мятлев, напичканный всем этим и
одурманенный надеждой, сопротивлялся по-молодому, верил страстно, из
затворника превратился в натуру деятельную, озарив свою последнюю любовь
таким сиянием, что хотелось кричать и бесноваться от гордости за человека,
способного возвыситься над самим собой и предстать перед предметом своей
любви не в облачении пилигрима, а в бронзовых латах завоевателя.
Правда, все это случилось несколько позже, когда осень уже была в
разгаре, а сейчас она лишь набирала силу, и мрачные краски еще не
господствовали в ее убранстве. Были последние дни сентября. Караваны былых
счастливцев лениво стремились к Петербургу, не успев позабыть деревенских
вольностей. Небо голубело неистово, и грустная осенняя блеклость еще не
замечалась в этой голубизне. Кружение опадающей листвы совершалось уже
непрерывно, но покуда было веселым и даже легкомысленным.
Старомодная облупившаяся почтовая карета, из тех, что сейчас не
встретишь даже и в глуши, остановилась на Знаменской возле дома господина
Ладимировского, и из нее вышел господин Ладимировский. Он был в помятом
запыленном дорожном костюме, однако, нисколько не смущаясь этим, прямо на
виду у прохожих начал отдавать распоряжения налетевшим слугам. И покуда все
чемоданы, баулы и корзины не были перетасканы в дом, из кареты никто не
показался. Когда же с багажом было покончено, он сам распахнул дверцу, и
Евдокия Юрьевна, тяжело стеная, с лицом, одуревшим от дороги, сползла на
мостовую. За ней показалась Лавиния. Она была бледная и тоже устала, но с
живым интересом озиралась по сторонам, словно кого-то отыскивала в толпе
зевак, хотя это была обыкновенная петербургская толпа...
В первое мгновение, полуослепшая от вспыхнувших перед нею красок, лиц,
окон, она вдруг разглядела за плечами любопытных знакомые долгожданные
черты, расплывающиеся, нереальные, полуприклеенные к осеннему небосводу,
полные отчуждения и тоски. Она качнулась туда, к ним, но господин
Ладимировский успел подхватить ее с неудовольствием делового человека,
вынужденного отрываться от главного по пустякам.
- Я устала, - извинилась она, продолжая всматриваться в толпу.
Его рука крепко держала ее за локоть, так что ей даже захотелось
вырваться на виду у всех. Он хватал ее вот так и сжимал свои невозмутимые
пальцы всякий раз, когда бывал недоволен. "Вы опять поступили по-своему, а
это мне мешает... В конце концов, я стараюсь ради вас... Я хочу, чтобы вам
было хорошо..." Он пенял ей, не изменяя своей обычной манеры говорить: почти
шепотом, спокойно и любезно. Он исповедовался ей в огорчениях, но пальцы
надавливали все сильнее, оставляя темные пятна на белой руке. "Что с вами?"
- спросила она, и он опомнился и покраснел. Но всякий раз ведь не будешь
недоумевать столь риторично и однообразно. Придет пора и возмутиться, и
крикнуть: "Опомнитесь! Ведь больно!.." "Лавиния, - объяснил он однажды тихо
и грустно, - я действительно впал в беспамятство. Вы огорчаете меня с давних
пор, и я сам не понимаю, как происходит то, что я делаю вам больно..."
Темные пятна сошли с белой руки только на пятый день. Прогуливаясь по
старому запущенному деревенскому саду, он брал ее под руку, и она уже не
могла быть обстоятельной, беседуя: его пальцы с горячими твердыми
подушечками возбужденно шевелились, они там все что-то прощупывали,
выстукивали, приглаживали, примеривались, приспосабливались, покуда она не
выдергивала свою руку. "Вы ставите меня в смешное положение, - говорил он,
оправдываясь, - вы забываете... Вам кажется, что я... вы полагаете, что
мне... Ваши фантазии могут кончиться плачевно... Почему вы запираетесь от
меня и от Евдокии Юрьевны, когда просто читаете?.. Вы обещали... Вы
что-нибудь прячете?.."
- Я устала, - извинилась она, продолжая всматриваться в толпу.
Глаза черные, карие, синие, голубые и выцветшие; глаза студентов,
чиновников, мастеровых, старух и красоток пронзительно, тревожно и
выжидательно (да они все мечтают о скандале) глядели на нее, как с огромного
дагерротипа; колеблющиеся лица с неуловимыми чертами мешали ей разглядеть
едва мелькнувшее и затерявшееся теперь единственное отыскиваемое ею лицо.
Она бы решилась даже окликнуть его, будь хоть слегка уверена, что он здесь и
что толпа не захохочет, видя, как эта бледная красавица, обладательница дома
на Знаменской и громоподобного выезда, как она, эта юная счастливица с
примесью тайной польской крови, выкрикивает пустое имя несуществующего,
придуманного ею в бреду погубителя всех хорошеньких дурочек.
А вы бы что сделали, ежели бы этот прекрасный, тонкий, грустный
тридцатипятилетний старик, насмешливый от страха показаться смешным,
презираемый вашим окружением и тайно обожаемый вами, столь тайно, что это
вполне могло бы показаться и явным... ежели бы этот старик, недоступный
отныне, как самая отдаленная звезда, холодный, подобно январю, не
откликающийся на ваши письма и предпочитающим им свой желтозубый рояль и
темные истории с какими-то хорошенькими дурочками... Что бы вы-то сделали,
ежели бы этот тридцатипятилетний погубитель вдруг написал бы вам те две
строки, одну строку... несколько бессвязных слов: "...бесценный друг, я жду
вас непременно, всегда..."? Что бы вы сделали?..
"А помните, - хотела крикнуть она господину Ладимировскому, - а
помните, как вы запирали меня в деревне, в доме со своей безобразной
капитаншей, чтобы я не наделала глупостей?" - но она не крикнула этого, ибо
пришлось бы объяснять толпе, почему господин Ладимировский вынужден был ее
запирать, даже не запирать, он не велел ей выходить одной... Просил не
выходить... "Вы не выходите сами, чтобы не подумали, что я вас бросаю..." -
"А вы бросьте, чтобы выходило, что я подумала..." - говорила она. Он
недоумевал, носился по полям, возвращался, потирал руки, сам запирался в
своей комнатке - считал, отмеривал. "Что это вы такое мне сказали? Что-то я
не понял". - "Что я вам такое сказала? Я и не помню", - говорила она, глядя
мимо. На том и кончалось, чтобы возобновиться вновь. "Вы запираетесь от
меня, Лавиния?" - "Ах, что вы, вовсе нет... Я не запираюсь... Вы разве
пытались открыть?" - "Я слышу, как щелкает замок..." Да разве объяснить
толпе, что в те часы писались письма в пустоту, в небытие, по
несуществующему адресу, неизвестному князю с описанием трогательной идиллии
и медовых шалостей. Бедный господин ван Шонховен...
Она шла от кареты до порога, высоко вскинув головку, со старательной
улыбкой на бледном лице и, прежде чем переступить порог, вновь оглянулась на
толпу с вызовом. И вновь отчетливый спокойный лик Мятлева предстал перед
ней: очки, впалые щеки, высокий лоб... да, да, бесценный друг, я жду вас
непременно... Но тут же снова видение заколебалось и растворилось без следа.
Была толпа, которая прибывала и прибывала, заполняя всю Знаменскую и все
близлежащие улицы...
- Ну, ну, - сказал господин Ладимировский нетерпеливо, - идемте, вам
надо отдохнуть. Да идемте же...
Под сводами холодного непривычного жилья ей не стало легче. "Ах, это не
усталость, вовсе нет", - хотела сказать она, но не решилась. Все слуги, как
ей показалось, были на одно лицо. Комнаты похожи одна на другую. Не хватало
милых недоделанностей, привычных поломанностей, темных углов, кое-какого
хлама, бессмертных ароматов детства... Впрочем, это ли охлаждало? В
довершение ко всему нагрянула госпожа Тучкова, добавляя прохладности слишком
современной своей красотой. "Кто сия дама?" - подумала Лавиния, прикасаясь к
отменной родительской щеке. Не сговариваясь, мать и муж настояли в самых
добропорядочных выражениях, чтобы юная путешественница отправлялась к себе
отдыхать и приводить себя в порядок. Она отправилась. Там, среди кресел,
обитых свежим, любимым ею вишневым шелком, под потолком, разрисованным
безвестным гением, в окружении стен, напоминающих почему-то давешнюю толпу,
Лавиния услыхала, как кто-то произнес: "Бесценный другая жду вас непременно,
всегда..." Она не удивилась. С давно позабытой легкостью, похожая на
маленького господина ван Шонховена, метнулась к окну. Толпы уже не было. На
противоположной стороне Знаменской под вывеской, где на ядовито-голубом фоне
распластался рыжий однотонный крендель, в черном рединготе, без шляпы, не
стесняясь, стоял Мятлев и всматривался в ее окно. Начинался дождь...

53

(От Лавинии - Мятлеву, из Петербурга)
"...Должна Вам описать забавную сцену: едва колымага, которая растрясла
меня до полуобморока, остановилась, тотчас набежала толпа, и среди
всевозможных петербургских рож я увидела Вас. Я было бросилась к Вам, чтобы
поздороваться, как это принято среди воспитанных людей, однако мой супруг,
волнуясь за мое здоровье, потащил меня в дом. Я упиралась, но шла, повернув
голову в Вашу сторону, а Вы растаяли. Так, с головой, повернутой вокруг
своей оси, я и вошла в свое жилье. Явилась maman и приказала мне отдыхать,
то есть удалиться, чтобы в самых тревожных выражениях переговорить с
господином Ладимировским, но, едва я вошла в свою комнату, я снова увидела
Вас. Вы смотрели на мое окно... Забавно, не правда ли?
Начинается моя петербургская жизнь. Мне велено готовиться к балу в
Аничковом. По этому поводу я очень счастлива и беспрестанно смеюсь, и,
видно, сверх меры, так что господин Ладимировский не выдержал и сделал мне
замечание, то есть не замечание, a выразил недоумение моим поведением, в том
смысле, что другие почитают за честь и т. п... Не успела я отдохнуть, как он
тотчас потащил меня в коляску - ехать за какими-то шляпками, и какой-то
баснословной накидкой, и за боа, которое "и самой Татищевой не снилось". В
продолжение всей поездки он держал меня за локоть, боясь, что я упаду от
слабости или от счастья, и теперь у меня на руке повыше локтя пятнышки...
Вообще его любовь ко мне переходит всякие границы. Она чрезмерна. В моей
хрупкой ничтожной душе она не умещается и все время расплескивается.
...Мой друг бесценный, мне надоело притворство! Вы же прекрасно
понимаете, что я света белого не вижу, не видя Вас. Чего я хочу? Протоптать
дорожку к Вашему крыльцу и сказать Вам то, что "и самой Татищевой не
снилось". Но как это совершить? Вот ведь в чем вопрос... Может, Вы меня
похитите? Так как меня подозревают в юном легкомыслии, надзор за мной весьма
строг. Maman требует, чтобы я сказала ей "всю правду": переписываюсь я с
Вами или нет. А так как я, воспитанная в лучших правилах, всегда говорю
только правду, то я отвечаю "нет". Но она, воспитанная тоже в лучших
правилах, никак не может мне поверить. "Вы не любите своего супруга, этого
золотого человека, как должно", - говорит она таинственным шепотом. "Ах,
mаman, - отвечаю я громко, - общеизвестно, что я вышла по любви. Вы же его
сами в этом уверили... Он знает от Вас, что я его без памяти люблю... Чего
же ему больше?"
...Мой друг бесценный, я не могу притворяться. И, клянусь Вам, мне не
до шуток. Заунывные звуки труб, и брызги дождя, и полусвет, и полутьма - вот
что такое моя душа нынче!"

54

Тут уж, господа, было не до веревочных лестниц и прочей дребедени. Тут
надо было решать быстро и всерьез: как быть? Где увидеться?.. А как бы
поступили вы?.. Наши встречи с Мятлевым из ленивого, прекрасного, дружеского
и слегка печального кейфа превратились в суматошное, мучительное и
непривычное заседание военного штаба. Приходилось смягчать темпераментные
фантазии князя. Он все торопился, все неистовствовал. Диву даюсь, как это я,
не самый законченный фаталист, оказался спокойней, сдержанней и трезвее. К
примеру, опять эта злополучная веревочная лестница (далась ему она!). Мне
пришлось затратить усилие, чтобы отвратить его от этого бессвязного и
порочного направления мыслей. При чем тут лестница? "Лестница решает многое,
- сказал он вдохновенно. - Во-первых, это самое простое... Главное -
зацепить там, сверху... а влезть и спуститься ничего не стоит. Во-вторых,
удобно по времени - не нужно ждать каких-то там располагающих обстоятельств;
и наконец..." Я привел его в замешательство, спросив, что он намерен делать,
взобравшись по этой лестнице и увидев наконец высунувшуюся из окна чужую
жену. Он расстроился... Лестницу мы отвергли. Отвергли и еще кое-какой
попутно родившийся вздор. Оставалось ждать бала в Аничковом, чтобы там,
используя известный прием, попытаться переговорить с нашей затворницей. Это
я брал на себя. Я ему сказал:
- Я стравлю Ладимировского с Фредериксом по поводу каких-нибудь
экономических проблем, а вы с нею покуда...
Тут его фантазия разыгралась вновь, правда с меньшей уверенностью. Он
предлагал себя в качестве моего кучера. Мы должны были, то есть он, покуда
его господин, то есть я, развлекался во дворце, напоить кучера господина
Ладимировского, сойдясь с ним накоротке, а затем я должен был между прочим
предложить сконфуженной семье Ладимировских свою коляску, за время пути
очаровать мрачное чудовище и получить приглашение бывать в их доме...
Он сам и растерялся первый.
В это же время, помешивая звонкой ложечкой в голубой чашке, согласно
кивая господину Ладимировскому на его мирный застольный говор, Лавиния сама
сооружала временную, скрипучую, не очень надежную переправу на тот манящий
берег. Сначала, как это обычно бывает, была построена фантастическая, а
потому и самая легкая из переправ: в доме неведомой и тайной наперсницы,
подруги, дальней родственницы, немой доброжелательницы, в комнате, не
имеющей окон, с кресла срывается легкая стремительная фигура князя и спешит
к ней навстречу. Где-то глухо, монотонно и почти без перерыва бьют одуревшие
от однообразия часы, или бокалы, или колокола, покуда она успевает сказать
самое главное бесценному другу в эти жалкие минуты уворованной свободы...
(Да здравствует свобода!)
- Я ничтожный человек, - шутливо жаловался господин Ладимировский почти
шепотом, чтобы не нарушать вечерней тишины, - ломаю голову, чтобы вы были
счастливы, чтобы вам не скучать, но ничего не могу придумать. Я вижу, как вы
томитесь... (Она благодарно и несколько отрешенно улыбнулась ему.) Мы могли
бы уехать за границу, например... Вам хочется? (Она пожала плечами.)
...Или на бале в Аничковом она скрывается за колонной, а потом, не
теряя времени, по особым пустынным переходам, коридорам, лестницам (она
никогда не бывала в Аничковом, и поэтому ей легко было придумать эти удобные
для ее предприятия маршруты) бежит, отчетливо слыша счастливую и тревожную
дробь собственных каблучков, бежит в то самое единственное укромное
местечко, где никогда никто не бывает, бежит и уже издали видит, как
молчаливая тень Мятлева, качнувшись в ее сторону, замирает. (Господин
Ладимировский разглядел подобие мгновенного торжества на ее лице и подумал,
что за границу нужно ехать не откладывая.)
- Да, да, - заторопился он, - там вам понравится, там мягкий климат,
например, в Италии, синее море... (Она кивнула, воображая, как по тем же
запутанным коридорам и переходам легко и без запинки возвращается в залу,
успевая к котильону, и вот этот самый человек, который сейчас сидит
напротив, протягивает ей руку, и они...) В Венеции, например, каналы. Я там
бывал, да и вам рассказывал. Вы попадаете в другой мир...
Она отвлеклась от фантазий и посмотрела ему в глаза, подумав о том, что
греха не совершает, потому что странная и чудесная болезнь, которой она
больна, теперь уже неизлечима, и Венеция - вздор... Впрочем, и коридоры в
Аничковом - вздор не меньший. А нужно иначе: просто она едет к Толстым, к
Вольфам, к Барятинским, к Гончаровым, и там будто случайно встречается с
Мятлевым, да, именно так просто, а все эти фантазии и сложности унизительны.
А все должно быть просто, натурально... Не она первая, не она последняя.
Так думала она, вдохновляясь открытием, не подозревая, какой монолог
госпожи Тучковой, обращенный к господину Ладимировскому, предшествовал этому
умиротворяющему чаепитию.
"Вы должны понять всю сложность вашего положения и оценить мое к вам
доверие. Слушайте внимательно. В юности я была строптива, своенравна,
своевольна и даже лукава. Лавиния - моя дочь. При всех исключительных ее
достоинствах, которые позволили мне в свое время согласиться на ваше
предложение, не боясь, что она сможет скомпрометировать вас, при всех ее
достоинствах она своенравна... Что же делать, природа... Это у нее
проявляется редко, но внезапно. Ей время от времени необходима цепь, на
которую я ее и сажала. - Она рассмеялась. - Ежели она вобьет себе в голову
что-нибудь... ну, что-нибудь такое... не обольщайтесь ее тихим и скромным
видом. Учтите, в ней тлеет огонек. Мы, Бравуры... И поэтому вам следует...
поэтому вы не очень-то там зарывайтесь в свои великолепные дела... Я вижу,
вы расстроены, но не огорчайтесь. У нее это пройдет через год-другой... -
Она хохотнула. - И вам еще с нею покажется скучно, так она будет к вам
привязана и так покорна. Все зависит только от вас, ибо я что? Я уже
ничто... Я дым, мираж, прошлое, детство. Теперь только вы ее бог, но, пока
там то да се, вам не следует видеть в ней вполне созревшую женщину... Пока
она дитя, пока она, к сожалению, живет не по разуму, а по сердцу. Это, как
вы знаете, трогательно, но ненадежно, и, хотя это скоро пройдет, вам
нужно... вам следует... ну это... не опростоволоситься, мой дорогой..." И
она хохотнула вновь, в который раз поразив своего зятя сиянием,
божественностью, красотой и современным вдохновением.
А после, чмокнув дочь в душистый лобик, она уехала, и к счастью, ибо за
вечерним чаем и в одиночестве, если не считать пустого присутствия господина
Ладимировского, было легче обдумывать будущую непременную встречу,
перекидывать мостик, сооружать переправу, бежать по несуществующим переходам
дворца, укрываться у несуществующей наперсницы и, наконец, посмеявшись в
душе над всем этим ребяческим вздором, выбрать единственно возможное и
сосредоточиться на нем.
- Я мало уделяю вам времени, - прошептал господин Ладимировский. - Но
ведь мои старания ради вас... для вас, вашего счастья... я все это делаю. А
через год, например, мы с вами сможем переехать с этой Знаменской туда,
поближе, на Миллионную даже или на Морскую. Я приглядел, я присмотрел там
большой сад, как вы любите, и там... (Она улыбнулась ему: когда он не
хватает за локоть с отчаянием смертельно раненного и с искаженным лицом, он
вполне терпим и даже приятен.) И все-таки вам, наверное, хорошо осознавать,
что вы теперь совсем уже взрослая и из-под матушкиного глаза уже вышли, и
сами теперь владелица всего... Ваша матушка, как я заметил, даже несколько
перед вами заискивает... Еще бы...
Это наивное поощрение не возбудило в Лавинии восторга. Мы, Бравуры,
могла бы сказать она, никогда не заискивали ни перед кем. Но говорить этого
она не стала - в этот момент она поняла, что ей надо делать...
- А в Венеции есть Полицейский мост? - спросила она, сияя.
- Да зачем обязательно Полицейский!.. - засмеялся он, втайне
подозревая, что в этой нелепице вполне может скрываться обычная насмешка над
нелюбимым человеком, и вот опять придется рассердиться или даже топнуть
ногой, чтобы сразу это пресечь...
- Я пойду к себе, - сказала она, вставая. - У меня болит голова...
"Уж не разгорается ли в ней этот проклятый огонек, на который намекала
maman?" - подумал он, глядя ей вслед, как она уходит стремительно и
грациозно, не в пример прошлым разам.
"...Я знаю о Вашем положении и возможностях. Все планы свидеться в
ближайшие дни слишком нереальны. Не будем подвергать напрасному риску нашу
старинную дружбу. Пожалуй, единственное - ждать бала в Аничковом. Там я
найду способ переговорить с Вами. Надеюсь, Вы все так же мужественны, как
всегда. Конечно, две недели ожидания могут привести в отчаяние, но мы с
Вами, закаленные ожиданиями и почище, сумеем быть твердыми..."
Бессильные что-нибудь придумать и действительно готовые впасть в
отчаяние, мы сидели до позднего вечера, и Мятлев, чтобы хоть как-то
оправдать вынужденную бездеятельность и слегка успокоить бушующую совесть,
написал это письмо, вовсе не представляя, как он умудрится разговаривать с
Лавинией на бале в Аничковом. Собственная репутация его не беспокоила.
Мнение общества, убежденного в его порочности и неисправимости, уже давно
его не заботило. Страшно было прикоснуться к Лавинии на виду у всех. Даже
легкий намек на знакомство мог сослужить ей дурную службу и привести бог
знает к каким последствиям. Все приходилось начинать заново; прошлого не
было вовсе, будущее не проглядывало сквозь грозный осенний петербургский
туман.
И все-таки стоило посмотреть на моего друга. Можно ли было поверить
неделю назад, глядя на этого удрученного и настороженного человека, что он
сможет так преобразиться? И откуда силы-то взялись? А ведь огонь
свирепствовал внутри и никак не проявлялся - ни в жестах, ни в голосе, ни в
походке, - но все вокруг стало иным: Афанасий, трезвый как стеклышко,
кидался исполнять любую прихоть по слабому мановению руки, шпион куда-то
провалился, лакеи почистили свои перышки (вымылись, что ли?), Аглая натянула
новое платье из синего поплина, по которому струилась ее неистовая рыжая
коса. Все было убрано, облагорожено человеческим прикосновением. Прошлое
было прощено и забыто... Я радовался, глядя на все это. Похоже было, что
Мятлев сочинял музыку, что внезапная благодать снизошла на проклятый этот
дом, растворив без остатка крупную соль разочарования и тоски.
До сих пор не могу понять, как этот скрытый внутренний огонь передался
окружающим. Но, клянусь, это произошло.
Пой, небесная свирель, всепроникающая, гордая. Не то печально, что
мелодии твои не слышны, жаль, что они короткие.
Я остался ночевать у Мятлева. Постель моя была великолепна - свежа и
воздушна. Мы никак не могли заснуть, хоть и изрядно утомились, и еще долго и
безуспешно городили переправы к берегу господина ван Шонховена, одну нелепее
другой. Наконец все затихло. Говорить больше не было сил. Веки начали
смыкаться. На чердаке знакомое привидение надломило очередную балку. Старые
гвозди со скрежетом полезли из своих гнезд. Но это уже было вне нас и потому
запомнилось как колыбельная.
Утро следующего дня не принесло нам утешения, напротив, при свете стала
очевидной несбыточность наших полночных надежд; замыслы, которые вечером
казались близкими к осуществлению, выглядели пустейшим вздором. Даже не
верилось, что два взрослых человека могли столь обольщаться, изобретая
всякие несуразности.
В довершение ко всему полил дождь. Мертвые листья посыпались гуще.
Отчаяние царило в природе, передаваясь и людям. И только Мятлев, свежий и
даже порозовевший за ночь, встретил это утро, как встречают наконец берег
обетованной земли.
Однако злые силы продолжали свою работу. Все, что было предназначено к
табели, к ней стремилось, все, чему было суждено отчаяться, ожидало этого
часа с ангельской кротостью... Обнаглевшее привидение уже не
довольствовалось ночью, оно теперь и днем продолжало свои бесчинства, и мы
слышали его визг, и грохот падающих стропил, и пронзительный скрежет
гвоздей... И Афанасий в сером сюртуке умолял дать ему пистолет пристрелить
"это поганое чудище".
Видимо, что-то должно было случиться не нынче, так завтра, что-то
должно было наконец вырваться наружу, нарыв должен был вскрыться...
И только Мятлев был переполнен энергией, желанием, и был он слеп, как
никогда... Господибожемой!.. И его легкая рука бежала по тетради дневника,
как ярмарочная плясунья.
"...Я чувствую себя провидцем. Я предвижу. Такого обострения чувств я
не знал. В Москве нынче солнце, и это угадать нетрудно. Фон Мюфлинг пьет
рассол крупными глотками, с жадностью и прячет кружку за книги. Господин
Колесников машинально водит ладонью по спине спящей жены и в который раз
вспоминает свое свидание с Дубельтом. Только Лавиния вне моих лучей. Я не
помню ее лица. Я не понимаю, как это все случилось - все, все случившееся со
мной... И рядом с этим как все ничтожно: осень, фон Мюфлинг, страдания
хромоножки, государство, Азия, Африка, цены на соль, даже пароходы, даже мое
собственное будущее и тем более мое прошлое..."
Это вырвалось из-под его пера, перо сломалось, большой чернильный паук
распластался на бумаге, дверь приоткрылась, и Афанасий, дико вращая глазами,
прохрипел в ужасе:
- Вас спрашивают...
Тут я понял, что без меня не обойтись, ибо назрело что-то нешуточное. Я
приготовился к самому худшему, и по тому, как я встал и как я застегнул
мундир, Мятлев догадался, что предстоит.
- Гони всех, - сказал он с веселым отчаянием, - в шею...
- Невозможно-с, - прохрипел Афанасий с еще большей натугой, - там
дама-с...
Пой, свирель... Не то печально, что мелодии твои не слышны, жаль, что
они не вечны...
Наступила тишина. Мятлев взмахнул рукой, словно хватал комара...
Афанасий бесшумно вылетел прочь и провалился, так что ни одна из подгнивших
половиц не скрипнула под ногами... Затем широко распахнулась дверь, и
молодая дама предстала перед нами, повергнув нас в трепет и восторг.
Я знал ее девочкой.
Если бы жив был несравненный Гейнсборо, он изобразил бы эту даму,
конечно, не среди причудливых голубых палестинских гор, поросших редкими
надуманными плоскими смоковницами, из-за стволов которых выглядывают в
истоме гладкие львицы с тяжелыми лошадиными крупами и с языками, похожими на
кривые сабли, и с глазами вавилонских пленниц; ему не понадобился бы и
средневековый пейзаж: осколок голубого озера, тронутый сиреневой дымкой
кудрявый лес - прибежище святых и нищих, старинный замок, напоминающий
тяжелый сапог мастерового, изысканную лань, каких не существует в природе,
однако живую, тянущую толстые губы, чтобы сорвать с ветки коленкоровый
листок; и он не изощрялся бы в поисках ядовитых красок, годных разве что для
изображения свежего ростбифа или южного моря, увиденного наивным самоедом...
Нет, нет, с присущим ему тактом он так долго и придирчиво смешивал бы
черную, красную, синюю и белую краски, покуда по холсту не распространились
бы сладчайшие сумерки позднего сентября с едва ощутимыми отсветами медленно
летящих где-то в стороне багряных, золотых и палевых листьев, и вот тогда он
написал бы ее портрет и она была бы изображена стоящей в полумраке притихшей
комнаты, словно в полумраке английского парка.
Однако мне ближе менее совершенные портреты Рокотова или Левицкого, и я
так и вижу, как из этих несовершенств проглядывает внезапно, подобно солнцу
в просветах туч, знакомое мне и близкое, настороженное, загадочное, слегка
надменное, преисполненное доброты юное лицо какой-нибудь вчерашней,
позавчерашней, давешней, давнишней жительницы нашей печальной земли,
какой-нибудь Любушки, Сашеньки, Верочки, Аннушки, Катеньки, любившей,
веровавшей, ждавшей, гордившейся каким-нибудь там новым чепцом, или отцом,
или юнцом и кажущимся бессмертием.
...Так вот, она остановилась в дверях, и у меня нет сил и слов, чтобы
описать ее и как она стояла...
Красота - слово жеманное, я, кажется, уже говорил об этом: тронь - и
рассыплется. И я не хочу уподобляться современным нашим беллетристам,
которые с удобством приспособились злоупотреблять этим словом к месту и не к
месту. Я видывал красивых женщин, дай им бог всякого счастья... Что же
касается до вошедшей дамы, слово "красота" к ней неприменимо вовсе -
красивой она не была.
На ней была черная промокшая мантилья странного покроя, с капюшоном,
надвинутым почти на глаза. Ничем особенным не поражало ее лицо: лицо как
лицо, молодое, скуластенькое... Почти ничего от бывшего господина ван
Шонховена, все переменила кропотливая, неугомонная природа, пощадив от
прежнего разве что серые, широко посаженные, глубокие и слишком внимательные
глаза под темными, не очень аккуратными бровками да еще мальчишечьи,
упрямые, обветренные губы, не слишком-то высоко ценимые знатоками женской
красоты. В остальном же это была дама, уже хлебнувшая, как принято говорить,
из чаши бытия. Конечно, глоток этот был еще мал, почти ничтожен, но горькое
питье ополоснуло душу и, наверное, заставило вздрогнуть.
И все-таки что-то такое в ней было, клянусь, господа; что-то такое
мгновенно пригвождающее, заставляющее тихо ахнуть, всплеснуть руками
отрешенно, по-гимназистски вскочить со своего места, вытянув руки по швам.
Она была стройна, не скрою, даже тонка, не высока ростом; когда накидка
распахнулась, стали видны в вырезе будничного серого платьица трогательные
палочки ключиц и длинная гладкая шея; когда она двигала руками, накидка
оттопыривалась под острыми локотками... Я видел красивых дам, дай бог им
всяческого счастья, однако здесь было что-то совершенно другое.
Я возвращаюсь к несравненному Гейнсборо. Когда вы останавливаетесь, ну,
допустим, перед портретом миссис Грехэм, вы тотчас обращаете внимание не на
декоративную колонну справа от вас и не на тяжелые ниспадающие складки ее
атласного наряда... И тем более не отдаленные деревья за ее спиной
привлекают ваш разгоряченный взор... Вы с незнакомой вам пронзительной
тоской впиваетесь взглядом в ее лицо... да, да, с тоской и восхищением. Вас
поражает ее гордая головка, припухлые губы, и царственность, и непохожесть
на ваших подруг, и недоступность, ибо вы понимаете, что, глядящая мимо вас
куда-то, в ей одной известные дали, она, и повернув к вам свое лицо,
останется все той же, предназначенной иному миру, иной любви...
Но я рассказываю все это не к тому, чтобы подчеркнуть внешнее сходство
между очаровательной англичанкой, жившей около века назад, и бывшим
господином ван Шонховеном, упаси меня бог. Я только и хочу сказать, что,
вовсе не похожие одна на другую (англичанка заметно кругла и телом и лицом),
две эти дамы были в чем-то неуловимо сходны.
Я позволю себе еще одно сравнение, углубившись с этой целью теперь уже
в семнадцатое столетие... Когда Ян Вермеер писал головку девочки,
полуобращенную к нам, с белым воротничком, вовсе уж не красотку, со
взглядом, исполненным печали и даже укоризны, а может быть, даже и
осуждения, что вы, натурально, принимаете на свой счет, так это мастерски
изображено; так вот, когда этот голландец писал головку девочки, он не
предполагал, что столетие спустя на туманных берегах Альбиона, в каком-то
там чудном месте, остановится неведомая ему красавица, не похожая на его
девочку, и что еще столетие спустя в Петербурге бывший господин ван Шонховен
вызовет у меня желание соединять все это незримой ниточкой... Конечно, он не
предполагал, что ниточка-то существует, господа, и я могу приводить еще
множество примеров, если вас мучает сомнение, ибо я-то сам вижу, как
сливаются воедино в веках молчаливая укоризна, холодная недоступность,
скорбь и торжество, и слабость, и упоение, и любовь...
И вот она стояла перед нами, словно таинственная кармелитка королевских
кровей, решившая нарушить обет и осквернить себя званием простой мирянки. Ну
что ж, вольному воля, хотя о какой воле можно было говорить, когда все -
каждое движение, каждый шаг, каждый вздох, - да, все, все висело на волоске
судьбы, а волосок этот был тонок и ненадежен.
...Когда все способы свидеться с Мятлевым были ею отвергнуты, отчаяние
(отчаяние, а не каприз, заметьте) подсказало ей самый простой и последний.
Мужественное сердце господина ван Шонховена встрепенулось в груди, и поутру,
едва роковые рысаки унесли статского советника в его департамент, она,
ухватив черную мантилью, как некогда расшитый старенький армячок,
выскользнула следом и кликнула извозчика.
За ней бежали, она слышала шаги, тяжелое дыхание, мольбы и стоны, да
ванька, к счастью, попался лихой. Лил дождь. Казалось, возврата нет.
И вот она стояла перед нами...

55

"...сентября 1850...
И вот она стояла перед нами!
Что же случилось? Оказывается, никакого господина ван Шонховена не было
и нет. Но эту молодую женщину я знал всю жизнь, и всю жизнь я тосковал по
ней, и все мои несчастья от ее вынужденного отсутствия. Она, кажется, что-то
говорила странным низким голосом нараспев, но сначала я ничего не мог
понять, хотя этот голос звучал мне в утешение, я это чувствовал. И я сам
пытался что-то говорить ей, кажется, что-то вроде "вы не волнуйтесь..." или
"здесь вы в полной безопасности...", кажется, пытался помочь ей снять
промокшую мантилью... Вдруг выяснилось, что она на минуту, на две: увидеть,
услышать, удостовериться...
Амилахвари вышел на цыпочках и затворил за собою дверь. Клянусь,
сначала я ее не видел, я лишь догадывался, что она здесь, рядом. Кажется, я
предлагал ей сесть и только по неясному колебанию света, по движению воздуха
догадал ся, что она присела на краешек кресла, и я выдавил из себя вновь:
"Здесь вы в полной безопасности". Какая странность: полное затмение, будто
бесконечно долго падаешь в темном колодце и чувствуешь вблизи могильную
сырость каменных стен, но знаешь, уверен, что удариться о них невозможно, и
дна нет, и это безболезненное, безопасное падение будет вечно, и дух
захватывает, жутко и радостно.
И вдруг я услышал совершенно отчетливо: "Вы меня слышите?.." Тут
колодец кончился и вспыхнул свет.
Она сидела на краешке кресла в сером фуляровом платьице, худенький
кулачок прижимая к груди, и смотрела на меня пристально и удивленно.
- ...и это было единственное, - сказала она, - что я могла придумать.
Вы меня слышите?.."

...Затем и разговор постепенно наладился, навострился и, странно, стал
деловым и даже расчетливым. Времени ли было в обрез или погода стояла не
возвышенная, не знаю. Иногда они вдруг забывались и, словно сомнамбулы,
уставившись друг на друга, принимались объясняться жестами, вздохами,
молчанием... Они обсудили свою незавидную долю, два маленьких человечка,
брошенных друг к другу не собственным капризом или прихотью, а Судьбою, а с
нею, как известно, шутки плохи.
...Два экипажа выехали одновременно из противоположных точек А и Б и
двигались с различной скоростью по направлению друг к другу. В первом
экипаже, влекомом парой лошадей, помещался мужчина. Он был в темном пальто,
в серой пуховой шляпе, свежевыбрит, немолод, очки украшали вытянутое его
лицо. Во втором экипаже, четверней, находилась женщина. Она была молода,
прекрасна, дорожная шляпка ее была унесена сильным ветром, так что взору
открывались прелестные темно-русые волосы, уложенные гладко на обе стороны с
пробором посередке. Первый экипаж двигался со скоростью 14 верст в час,
второй же - 18. В точке встречи оба экипажа по вине дорожного смотрителя, не
удосужившегося своевременно отремонтировать провалившийся мостик,
перевернулись. Кучера погибли - их унесло сильным течением ручья. В открытом
поле, вдали от селений встретились оба пассажира - мужчина и женщина, вовсе
не знакомые, во всяком случае, так могло показаться первоначально...
Спрашивается, в каком месте пути они встретились, ежели весь путь равен 183
верстам, и какова дальнейшая судьба дорожного смотрителя?..
Лавиния грустно смеялась.
- Я спасу вас, не отчаивайтесь, - сказал Мятлев.
- Пожалуйста, не спасайте меня, - попросила она, - вы меня просто не
отвергайте, тогда все получится само собой. У вас еще будет возможность
убедиться, как я прекрасна и какими достоинствами переполнена. Я пыталась
показать вам это на протяжении многих лет, но вы оставались безучастны... -
И она заплакала.
- Не плачьте, Лавиния, - сказал он, - нам бы следовало что-нибудь...
- Да, - сказала она, утирая слезы, - но что, что?.. Мне было позволено
вернуться. Теперь мы все сидели почти рядом, а проклятое время шло.
- Гнездо заговорщиков, - сказал Мятлев.
- Поверьте, - сказала Лавиния нараспев, - это самый благородный из всех
заговоров, какие существовали.
...Экипаж двигался из пункта А в пункт Б. Новый дорожный смотритель был
крайне расторопен и прилежен, и все переезды находились в отменном
состоянии. В экипаже сидели двое: немолодой мужчина в очках на вытянутом
удивленном лице, с пистолетом, спрятанным за пазухой, и юная красотка,
сошедшая с холста несравненного Гейнсборо.
Они ничего уже не опасались. Экипаж двигался с большой скоростью и
через неделю достиг перевала. Спрашивается, под каким названием скрывался
пункт Б, ежели все расстояние до него 2000 верст, и кем нужно быть, чтобы не
воспользоваться таким превосходным предлогом для путешествия?.. Лавиния уже
не смеялась. Она не сводила глаз с Мятлева.
- Это, пожалуй, единственное, что реально в нашем положении, - сказал
он с тоской. Затем было долгое молчание.
- Откуда вы придумали звуки труб, полутьму и прочее? - внезапно спросил
Мятлев. - Это вы написали в письме... Это вы придумали?
- Это Некрасов, - сказала Лавиния и испугалась, так изменилось лицо
Мятлева.
- Неужели вот это, - сказал он обреченно: - "Помнишь ли труб заунывные
звуки, брызги дождя..."
- Да, да, - сказала она удивленно.
Бедный господин Колесников! Когда б он знал, как бедный господин
Некрасов мучил Мятлева!
Вдруг она резко поднялась, мы помогли ей одеться. Афанасий кинулся за
извозчиком. Грустной, притихшей вереницей сходили мы по лестнице, и
рыжеволосая Аглая украдкой из-за спины кентавра изучала нежданную гостью.

"...октября...
Спасительная идея! Анета Фредерикс - вот кто может помочь мне. Сегодня
послал ей записочку. Завтра будет ответ, и мы встретимся. Как ни громоздок
мой замысел, но он не фантазия. Ежели она, деловая, трезвая львица, возьмет
опеку над господином ван Шонховеном, лучшей возможности для встреч нам не
сыскать.
Я было и впрямь загорелся предложением Амирана. Чуть было душу не
переворотил. Но в его замысле такое количество "если бы", как стражников в
тюрьме, да с этими хоть сговориться можно, а те неподкупны. Если бы Лавиния
не была замужем, и если бы ее блистательная maman меня обожала, и если бы
бесстрашный господин ван Шонховен согласился бы путешествовать со мной в
Грузию, и если бы я сам смог оторвать себя от перепрелых привычных подушек
моего жилья...
Нет, все это сладкий бред, не стоящий внимания или, по крайней мере,
годный разве на то, чтобы предаваться ему перед сном. И все-таки я съездил в
лавку и приобрел великолепные путеводители по Кавказу, чтобы завидовать иным
счастливцам, к кому судьба милостива".

"...октября...
Уже неделя миновала, а от Анеты ни звука. Амилахвари уверяет, что она в
Баварии. Какого черта нужно ей в Баварии! Скоро будет бал в Аничковом. Время
идет, а мы с Лавинией не видимся. Конечно, на бале к ней не приблизиться,
ибо, судя по всему, мое имя в ее доме запретно.
Я сам разрушаю все, что провидение создает с таким трудом. Какой-то бес
нашептывает мне приказания, и вот я, вместо того чтобы умереть для всех,
исчезнуть и не давать повода для разговоров, с наглостью юнца врываюсь к
ведьме в дом, приобретаю пустячную холстину с изображением страдальца Сапеги
и делаю вид, что не знаю ее... Зачем? А если посреди бала, где я буду со
своей бестолковой надеждой, тот же бес заставит меня открыться, крикнуть
вздор, схватить Лавинию за руку, дать пощечину господину Ладимировскому (за
что?), порвать ниточку, которая и так тонка?..
Мне следовало бы стать льстивым иезуитом, авантюристом с холодной
кровью, расточающим комплименты и сулящим неисчислимые выгоды от признания
меня своим. Я должен доказать им всем, что я безопасен, как агнец, что я
послушен, как собака, и зависим, как последний раб, и тогда напялить
вицмундир, устранить господина Ладимировского с помощью наемников, втереться
в доверие к ведьме, вынудить ее умолять меня спасти Лавинию и, заполучив
господина ван Шонховена, запереться с ним в своей крепости (предварительно
ее отремонтировав и окружив новой оградой) и всласть потешаться над ними над
всеми и показывать им язык..."

56

На том октябрьском бале маленькая надежда свидеться с Лавинией без
свидетелей рухнула. Ее супруг все время был рядом. Мятлев двигался широкими
кругами, подобно блуждающей звезде. Он то приближался к запретной паре
настолько, что были различимы пунцовые розы на белом платье Лавинии и
круглая колючая голова господина Ладимировского, то отдалялся, и молодая
женщина превращалась в маленькое белое пятно, словно парус на горизонте,
грозящий никогда не вернуться. На Мятлева смотрели с плохо скрытым
любопытством и удивлением. И только Анета Фредерикс, не поддающаяся влиянию
губительного времени, кивнула ему радостно, как сестра. "Какое счастье, -
подумал он, - она здесь!" - и принялся пробираться за Фредериксами в
полупустую диванную. Его появление на бале, оказывается, доставило им
радость. "Вы даже не представляете, как мы рады видеть вас..."
- Что же заставило вас пренебречь привычным отшельничеством? - спросил
барон. - Думаю, вы поступили правильно... Давно пора.
- А я по вас скучала, - призналась Анета. - Вы не изменились. Как будто
мы виделись вчера.
- Как будто это было вчера, - подтвердил барон с неподдельным
изумлением.
Сначала Мятлев все пыжился и не знал, как с ними разговаривать, но
старый рыжий камергер куда-то удалился, и Анета сказала еще дружелюбнее и
по-свойски:
- Дорогой Сереженька, давайте условимся: между нами никогда ничего не
было, хорошо?.. Вы тогда были совсем еще юным. Это было давно. Теперь вы уже
немолоды и вдоволь наразмышлялись о смысле жизни... То, что я вам однажды
написала, помните?.. Что я лучше друг, чем любовница... помните? Так вот,
это истинная правда. В море этих ротозеев вы, пожалуй, единственный, с кем
можно обходиться без притворства... Только вы этим не гордитесь, а цените,
хорошо? Это вас утешает?
- Вполне, - рассмеялся Мятлев. - Вы меня утешили. Я восхищен вами.
В значительном отдалении мелькнул белый парус, усеянный пунцовыми
розами. Мелькнул и скрылся.
- Вы знакомы с юной Ладимировской? Не правда ли, хороша?
- Нет, - испугался Мятлев, - нет, не знаком... А что?
- Ах, просто маленькая сплетня, - сказала Анета профессионально. -
Государь обратил на нее внимание, и cpaзy же вслед за этим (а это ни от кого
не укрылось) граф Алексей Федорович танцевал с юной обольстительницей...
- Это произошло, видимо, до моего прихода, - заторопился Мятлев и покраснел.
- ...а вы знаете, о чем говорит граф Алексей Федорович в подобных случаях?
- Нет, - сказал Мятлев, бездарно разыгрывая равнодушие, - впрочем, догадываюсь...
- Вот именно, - засмеялась Анета. - О, ничего непристойного, напротив... но зато настойчиво-то как! О...
"Не может быть, - подумал Мятлев, холодея, - неужели опять? - И ему показалось, что мир обезлюдел, что он, Мятлев, в своих беспомощных очках стоит на краю пропасти, а по ту ее сторону - Он, и на нем Измайловский мундир, и никого вокруг, лишь они двое в этом мире, и наступила пора последнего единоборства. - Эту я ему не отдам..."
- Анета, - проговорил он срывающимся шепотом, - мне необходима ваша помощь... - и рассказал ей все.
- Бедный Сереженька, - сказала она участливо. - Ах, какой притворщик...
Я попытаюсь что-нибудь предпринять, я надеюсь, это мне удастся... Но я
должна вас утешить: Ладимировские уехали, судя по всему, а это значит, что
граф Алексей Федорович был недостаточно красноречив. Уж вы поверьте... Хотя
это вовсе не значит, что заманчивое предложение не повторится...
Мятлев вновь покраснел. Мысли сбивались.
- Я должен этому помешать, - сказал он неожиданно тоненьким голоском, захлебываясь, - никто не может... в конце концов... - и покинул удрученную Анету.
Лавинии нигде не было, это его несколько охладило. Он вернулся в зал.
Все казались погруженными в молочный туман, даже Николай Павлович, затянутый в мундир и как ни в чем не бывало беседующий с каким-то расфранченным посланником.
Внезапно рядом с Мятлевым кто-то произнес ликующим жирным басом:
- Подумать только, красотка Ладимировская могла бы быть и несговорчивее...
Незнакомый конногвардеец беседовал в своем кругу, и он намеревался продолжить свою речь, но не успел и только ахнул, ибо локоть Мятлева врезался в его поясницу.
- Князь, - всхлипнул конногвардеец, - что с вами?
- Вы отдавили мне ногу, сударь, - спокойно сказал Мятлев, слегка поклонившись.
- Вам, может быть, не понравилось сказанное мною о госпоже Ладимировской?
- Я не знаю этой дамы, - отрезал Мятлев.
- Тогда примите мои извинения! - пробасил конногвардеец, распаляясь.
- Не принимаю...
На следующее утро и произошла та самая дуэль, с которой я начал свои воспоминания.
Шли дни. По слухам, Ладимировскке покинули Петербург, однако Мятлев, проносясь однажды на бешеной скорости в своей коляске по Знаменской, успел заметить у подъезда их дома знаменитых рысаков и самого действительного статского советника, вылезающего из экипажа. Его начало беспокоить и пугать молчание Лавинии, а главное, Анеты, но баронесса Фредерикс не забыла своего обещания. В ноябре пришло от нее надушенное письмо в голубом конверте.
"...Любезный Сереженька, будьте внимательны к тому, что я, хоть и с некоторым запозданием, тороплюсь Вам сообщить. Я уезжала, и наше дело несколько затянулось, однако мне удалось завязать отношения с Вашей очаровательной полячкой, и это оказалось делом более легким, чем я предполагала. Пусть это Вас утешает. Супруги уже несколько раз были в моем доме. Хотя барон и морщится при виде обладателя несметных голов скота, но премиленько терпит. Он все знает и из любви ко мне и уважения к Вам (и старой дружбы!) готов терпеть сколько угодно. Ваша Л. держит себя великолепно, и я протежирую ей не только из участия и к Вам (поверьте), но из симпатии к ней. Так вот, она держится великолепно, а ее супруг, бедняжка, заискивает перед бароном, что очень заметно.
Теперь о главном. Ваша пассия заедет ко мне в первой половине дня и одна! Мне удалось вырвать у владельца призовых рысаков такое обещание. Он был не слишком рад этому обстоятельству, но спорить со мной не посмел.
"Отчего ж ей к нам не приехать?- сказал барон по-семейному. - Женщинам нужно иногда пошушукаться..." - "Я ничего не имею против, - ответил супруг с кислой улыбкой, - бывать у вас в доме - большая честь..." Мы договорились на четверг, на одиннадцать. Надеюсь, Вы здоровы и сможете пошушукаться тоже.
Как это все будет? Вам следует приехать раньше, ну, хоть за полчаса, это важно. И еще - я не исключаю того, что наш обладатель земель в Малороссии (если судить по его кислому согласию отпустить жену одну) либо пошлет все-таки с нею лакея или горничную под каким-нибудь удобным предлогом, либо, что опаснее, поручит одному из своих пастухов понаблюдать за домом. Я не хочу плохо думать о людях, но любовь, как известно, серьезней политики, так что не мешает все предусмотреть и поостеречься. Иначе представьте себе, как это все может выглядеть! Вы лихо подкатываете к дому, а уже все известно! Поэтому, мой дорогой друг, не заезжайте с Итальянской ни в коем случае. Оставьте коляску на Невском и прогуляйтесь по Садовой до красной свежевыкрашенной калитки. Вас будут ждать... И еще - вы совершенно напрасно сокрушаетесь, что бедная Лавиния в полном отчаянии. Она не в пример Вам спокойна, решительна (особенно когда уверилась в моем участии) и, что самое важное, любит Вас не на шутку, а это надежнее, чем крепкие кулаки, зычный бас или высокий чин..."
Мятлева это письмо очень вдохновило.

57

"...Сил нет все это терпеть. А тут еще я, застудив шею, пролежал дома с припарками в страшных мучениях, но и на одре своем беспрестанно слышал о всяких похождениях этого человека, что не способствовало скорейшему выздоровлению моему.
Уж не французский ли он шпион, что ему так все у нас отвратительно?
Ведь, посудите сами, его один внешний вид чего стоит, уж я не говорю о поступках, о женщинах, которых он погубил с легкостью, котoрые могли бы в других руках быть примерными матерями...
Истинный Патриот с младенческих лет"
(Из анонимного письма министру двора)

58
Вставная глава

- Что же до Ладимировской, - сказал Алексей Федорович Орлов, - то она просто слишком юна, чтобы все это себе вообразить. Вы-то видели ее на расстоянии, а я стоял с нею рядом. Конечно, она прелесть, и все-таки что-то в ней от цыпленка, еще не набравшего силы... Перышки, конечно, уже нормальные, но ручки, шейка, выражение лица, ну, это просто... э-э-э...
- Пустое, - перебил Николай Павлович, - нашел об чем говорить. Я уж и не помню. Так, пять фунтов кринолину и прочего вздора. Но ты, граф, был озадачен ее своенравием, признайся, я видел... - он засмеялся. - Хотя, с другой стороны, что ее, съели бы? Вот недотепа.
- Через год-два она, может статься, их всех обскачет. Будет новая звезда.
- Через год-два что будет с нами, граф? - Николай Павлович помолчал, потом сказал: - Вот недотепа...
Это была приятная пауза в деловом разговоре, хотя Николай Павлович все время, с самого утра ощущал какое-то тягостное чувство, причины которого никак не мог понять. Они сидели вдвоем в кабинете императора. Граф, в мундире и при всех регалиях, на краешке малинового кресла, Николай Павлович, в семеновском сюртуке без эполет, на походной своей кровати, заправленной серым суконным солдатским одеялом. Кабинет был невелик, в два окна - одно на плац, другое на набережную, - и узок, и поэтому железная кровать, поставленная поперек, несколько его ширила. Ранний вечер гляделся в окна.
Одно из них было слегка приоткрыто, и в бок графу Орлову дуло, но он не подавал виду, потому что знал, что Николай Павлович непременно скажет:
"Какие нежности..." И чтобы не услышать этих слов, он помалкивал и незаметно, но напрасно прикрывал бок ладонью. - Между прочим, - сказал Николай Павлович, - нужно эту Ладимировскую как-то приблизить. Такие юные гордячки действуют на общество благотворно. Они, конечно, раздражают наших старых дур, но все-таки облагораживают их в то же время, а тем не мешало бы о нравственности своей стараться, да вот им и пример достойный. - Конечно, государь, - согласился Алексей Федорович, - мы с вами теперь уже в таком возрасте, когда следует и об этом печься, - и с удовольствием отметил улыбку на лице Николая Павловича. - Раньше, например, лет десять тому назад, мне ничего не стоило побеседовать с юной девой об известном предмете, теперь же, вот ей-богу, сразу покрываюсь холодным потом...
Их дружба была давней, и были любовные истории, и запомнившиеся и стершиеся в памяти, и был навык понимать друг друга без слов или обходиться намеками, особенно когда это касалось женщин. Конечно, во всех этих делах Алексей Федорович выполнял роль амура и очень ловко пускал стрелы в сердца завороженных жертв. Изредка случалось так, что стрелы возвращались - какая-нибудь из жертв робела оценить внимание государя. К чести его следует сказать, что он не гневался, как это сплошь да рядом бывает среди мужчин, а, напротив, даже проникался удивленным восхищением к даме, сумевшей предпочесть своего супруга соблазнительному вниманию государя, и говорил графу: "Какого мне хвоста накрутила... Хороша злодейка!.." - и смеялся.
Все шло хорошо, если не считать этих мелких осечек, без которых, кстати, никто никогда и не обходился. Все шло хорошо и нынче, но что-то тягостное мучило с самого утра и не давало покоя. Как будто в разгар праздника где-то в почтительном отдалении возникла фигура нежданного гонца, молчаливого и незаметного, но дожидающегося удобного момента, чтобы сообщить роковые известия.
- Ну ладно, - сказал император, - не все коту масленица. Что у нас дальше?
Теперь на очереди были внешние тайные дела. Граф докладывал о сообщениях лазутчиков и тайных агентов, которых было видимо-невидимо за пределами России. Все сообщения были утешительны, и все они, как нарочно, подтверждали первоначальные предположения императора.
- Нынче вы повелели явиться к вам для напутствия флигель-адъютантам Истомину и Исакову, - сказал Орлов, - они уже дожидаются.
- Зови, - сказал Николай Павлович и резко встал.
Молодые флигель-адъютанты во всем парадном вошли в кабинет разом, одновременно поклонились и застыли в ожидании.
- Извините, друзья мои, что так вас захватили врасплох, - сказал он молодым людям, - но задание вам, как вы знаете, весьма секретное, и никто не должен был догадываться о сроках... А вот теперь пора. Отправитесь нынче же.
В Константинополе будете через неделю. Ваша миссия, как об этом следует понимать туркам, дружественная. Ваш глава - генерал Граббе. Он будет устраивать банкеты и вечера, да вы, глядите, себя не теряйте, не закружитесь. Главное - дело, а дело вот какое: ты, - тут он оборотился к Истомину, - когда генерал Граббе найдет к тому возможность, осмотришь турецкий флот во всех его видах и отношениях и какие сделаны турками приготовления к войне на море, равно укрепления Босфора, места высадок на берегу Черного моря. Ты же, - сказал он Исакову, - сделаешь то же самое в отношении сухопутных войск. Будьте внимательны. Если они начнут заводить разговоры о Молдавии и Валахии и об угрозе наших войск, объясните им, что государь, будучи центром власти, отвечает сам за все, а вы, мол, ничего этого не решаете. Ведите себя как можно скромнее и осторожнее, чтобы не вызвать никакого подозрения... Ну вот и все. Прощайте, бог с вами... - И он обнял и расцеловал каждого из офицеров и отпустил их, крикнув на прощание: -
Глядите не влюбитесь в какую-нибудь турчанку.
Дела шли хорошо. Они трудились на славу, все его подданные, преданные ему до гроба; они выполняли свой долг с отменным тщанием: и те, не ведомые никому, живущие в чужих обличьях, под чужими именами, в чужих землях, оборотни, хамелеоны, герои, и эти красавцы и умницы, готовые в любую минуту пренебречь собственной жизнью ради долга. Дела повсеместно шли хорошо.
Везде, где того требовали интересы государства, войска совершали подвиги: и в Трансильвании, и в горах Дагестана, и в Молдавии. Все работало, как славная машина, если не считать малой кучки больных и вялых сумасбродов, погрязших в личных капризах, отщепенцев, уродов, мнящих себя исключительными, а на самом деле ничтожных эгоистов, бесполезных, годных разве что на посмешище, таких, как Мятлев, при одном воспоминании о которых досада, горечь, тоска переполняют душу.
- Кстати, что поделывает Мятлев? - неожиданно для графа спросил Николай Павлович. - Что он поделывает после кончины супруги? Готовится к очередной проделке?
- Живет как будто бы тихо, - сказал шеф жандармов, - да вам не следует огорчаться: он уже стар, его время прошло, разве что с горничными шалит...
- Пожалуй, - согласился император.
Все было хорошо. Механизм, созданный им, работал отменно. Все его части были продуманы и тщательно подобраны, воздух империи был свеж и благотворен, дети выросли и смотрели на него с восхищением... Но, в таком случае, что же тогда, как он ни отмахивался, тревожило и беспокоило его, подобно грозной болезни, еще не обнаруженной, не кольнувшей ни разу, но уже диктующей мозгу будто бы беспричинный страх, раздражение, отчаяние? Польша? Но польские дела - просто очередная трудность, без которой не бывает истории; да к тому же трудности не огорчают, не томят, а призывают к действию. Мятлевы? Но разве они могут что-нибудь значить в таком громадном государстве?.. Так что же тогда? Что же? Уж не письмо ли, вылетевшее из французского посольства по направлению к Парижу, но ловко перехваченное, и скопированное, и врученное ему нынче поутру, где среди дипломатической чепухи вдруг обожгли душу подлые строки?.. Неужели это письмо? Неужели эти строки, в которых о могучем государстве, созданном им, говорилось подло и с пренебрежением неким безнаказанным трусом и злословом как о колоссе на глиняных ногах, где все разваливается, где громадная армия - пестрая, бессильная, плохо вооруженная толпа под началом бездарностей, где царят нравы Чингисхановых времен, а взятки, чинопочитание и воровство превосходят все известные примеры, что самообольщение российских владык граничит с сумасшествием... Каков негодяй!
Николай Павлович представил себе этого щелкопера, враля, перемазанного чернилами, дрожащего от подленькой страсти, мелкого, щуплого, с красным носом, с маленькими бегающими глазками, густо напудренного, чтобы скрыть золотушные прыщи...
- Каков негодяй! - сказал он графу. - Откуда он все это высосал?
- Я не придаю значения лжи, - сказал граф.
- А может, это правда? - внезапно спросил император, уставившись на Орлова большими голубыми немигающими глазами. И засмеялся. - Ты можешь идти, благодарю тебя.
Старый лев по-лисьи выскользнул из кабинета. Николай Павлович подождал несколько минут и, застегнув сюртук, вышел следом. Тягостное чувство не проходило, но он умел брать себя в руки. Он шел по коридору, заложив ладонь за отворот сюртука, откинув величественную голову, весь - долг и порыв, и рослые гвардейцы, стоящие на постах, провожали его горящими взорами.

59

Красная калитка снилась по ночам, и занесенная снегом дорожка, фонарь в
дрожащей руке молчаливого лакея, глухие, непосещаемые сени со стороны
заднего двора, запахи остатков барской трапезы, овчины и лыка, гулкий
пустынный желтый коридор... Странное чувство пребывания в доме Анеты, где ее
тактичная тень не мелькнет, не напомнит о своем существовании... Желтый
коридор, ступеньки вверх (одна, две), сияние паркета, ветви смоковницы, иной
мир, поворот, еще поворот, удаляющаяся фигура отставшего лакея с теперь уже
ненужным фонарем, и легко распахивающаяся дверь, и Лавиния, резко встающая
навстречу. Позавчера, вчера, сегодня... И постоянно одно и то же - легкое,
едва уловимое ощущение вины и преследования, вины ни перед кем, ни в чем, а
просто везде: в воздухе, в торопливом диалоге, в пламени свечей, в шуршании
платья. И всегда одно и то же: "Сегодня мне посчастливилось... Господин
Ладимировский отправился в свой клуб и напутствовал меня, что ежели я
соберусь ехать к Фредериксам, то чтобы не вздумала снова, как в тот раз,
позабыть мех и не застудила бы горло... Пришлось через силу полицемерить,
что ехать не хочется и я, наверное, не поеду, и хочется и колется, что так
часто неприлично - второй раз на неделе, - и прочее... Я выяснила, однако,
что воровать легко и не стыдно. Главное - первый раз, а уж дальше можно и не
задумываться..." Или: "Сегодня мне не посчастливилось. Господин
Ладимировский отпускал меня с неохотою, и я даже пожалела его и сказала, что
могу и не ехать: не велика радость, что-то мне это наскучило, - лишь бы он
не расстраивался... Он посмотрел на меня, как на сумасшедшую, вы бы только
видели, он даже, наверное, усомнился в моей искренности, он даже, наверное,
подумал о чем-нибудь таком, но затем гордо вскинул голову и рассмеялся... И
мне уже не составляло большого труда украсть принадлежащее мне, ведь
правда?" Или: "Сегодня мне не посчастливилось. Maman вздумала нас посетить,
чтобы, как всегда, попенять мне за мою холодность...
Вы, Лавиния, пилите сук, на котором сидите... Maman, это вы пилите сук,
на котором я сижу... Мы, Бравуры, всегда поражали наших избранников жаркими
сердцами и преданностью... И мы, Ладимировские, сказала я, поражаем наших
избранников жаркими сердцами и преданностью, избранников... Но она сделала
вид, что не слышит, и сказала: отчего же царство холода и уныния
господствует в вашем доме?.. Почем же мне знать, maman?.. И лишь вы одна
предовольны щедротами, падающими на вас, а все вокруг вас страдают от вашей
холодности..." Или: "Нынче мне посчастливилось. Я солгала, и совесть меня не
мучает... Как вы думаете, что будет дальше? Поглядите, как я исхудала: кожа
да кости. Maman в недоумении и даже в отчаянии и говорит: ума не приложу,
что это с вами происходит! Медовый месяц давно миновал... Уж не железы ли?
Вот здесь не больно? А здесь?..
Ax, maman, это же чудесно: двигаться так легко, да и всякие притязания
уже не опасны... Лавиния, вы дура: он так на вас смотрел, как ни на кого
больше; он унизился, предлагая вам свое покровительство; будь вы умнее и
великодушнее, вы не позволили бы себе столь опрометчиво называть
благосклонность государя притязанием..." Или: "Сегодня мне посчастливилось.
Я подумала: в чем же моя вина? И не увидела за собою вины. С легким сердцем
отправилась я к Фредериксам, не чувствуя себя воровкой, хотя в нашем доме
происходит какое-то движение, какой-то озноб и на меня глядят испытующе. Уж
не заметили ли чего? Может быть, еще пуще следует притвориться равнодушной?
Может быть, я выдала себя неловкой радостью в глазах, каким-нибудь
счастливым жестом? Хотите, я убью всех и мы поселимся с вами на Охте? Вчера
господин Ладимировский повез меня к Обрезковым. Вы их знаете? Вы... О,
пожалуйста, не приезжайте к ним, потому что едва я там вас встречу, как
тотчас брошусь к вам на шею, и случится скандал... Украдите меня, мой друг
бесценный, это уже невыносимо". Или: "Нынче мне не посчастливилось, ах, ну
нисколько... Ежели сейчас так, что же будет, когда я постарею? Они
раздражены, что я была неблагосклонна к государю... Maman, да он же
старый!.. Лавиния, вы дура. Когда вы носились взапуски за вашим разбойником
(это она вас имела в виду), вы о его возрасте не задумывались... И опять я,
будто воровка с Сенного рынка, озираясь, крадучись, строю глазки городовому,
казнюсь сама перед собой: ведь это дурно, что я делаю, дурно; а сама не могу
остановиться: лишь бы увидеть вас, и прикоснуться, и украсть... Господи,
сколько же это будет продолжаться! Я теряю силы..." Или: "Нынче поутру я
проснулась в полном отчаянии: а что, если вбежать к Александру
Владимировичу, когда он сидит уже за своим письменным столом в халате, и все
ему выложить, пусть взорвется. И тогда, пережив все эти укоризны, угрозы,
ужимки, уличения, ужас, уколы, пережив все это, очистив душу, броситься к
вам на шею. Я знаю, вы сильный и несчастный, вы поймете и пощадите, и
спрячете..."
Вот и нынче, миновав красную калитку, Мятлев погрузился в проклятую
безысходную нирвану, где вместо сладких грез печаль и тревога обволакивали
душу. И, гладя худенькие плечики этой немыслимо юной женщины, он снова
подумал, что ее-то, вот эту, он уж Ему, Тому самому, не отдаст ни за какие
блага. Хватит. Довольно. "Он увел у меня Анету, погубил Александрину, эту я
ему не отдам..." Когда она улыбалась от растерянности или от счастья,
казалось, все равно торжествует ясное утро, уже преодолен клочковатый
сумрак, и все будет хорошо, лишь бы только не выпускать из рук эти теплые
подрагивающие плечики, недоумевая, как долго можно было отказываться от
счастья.
Свидания их были коротки и редки. Почти мгновенны: часы били где-то в
отдалении и густой, предостерегающий их бой не проникал сквозь двери.
Петербурга не было, не было Невского, Фонтанки, многочисленных
верноподданных и редких насмешников, и не было сопящего немилосердного,
неуклюжего чудовища, выглядывающего из кустов, и польского вопроса, и
нелепого оборотня Свербеева, и запретов; не было ничего, покуда их не
беспокоили осторожным царапаньем в двери, ибо иллюзии годятся детям да
слепцам, а безумцам, окруженным хрипящей сворой, приученным петербургским
климатом к житью с оглядкой, они были ни к чему: до иллюзий ли, когда уже
пора и лошади застоялись, и господин Ладимировский где-то там, в ином мире,
нервно почесывает в затылке, снова и снова вспоминая ненатуральные интонации
своей юной мучительницы и вздрагивая, когда госпожа Тучкова делится с ним то
ли подозрениями, то ли переизбытком довольства?
Вот и нынче, когда царапанье в двери грозило перерасти в грохот, они
стали прощаться, опомнились, вернулись на землю, прозрели, договаривая
последние малозначащие слова, прикасаясь друг к другу, прижимаясь,
прикладываясь... Вдруг Лавиния сказала:
- Невыносимо... Я готова на все, но так дальше продолжаться не может...
я готова, я скажу... Ну что, в конце концов, может случиться?
- Непременно, - сказал Мятлев суетливо, впопыхах, не вдумываясь, не
отдавая себе отчета, - непременно...
И по уже заведенному ритуалу они начали расходиться: бывший господин
ван Шонховен - в глубь дома, где драгоценная Анета с непонятной щедростью
благодетельствовала и ждала, словно верная камеристка, а Мятлев - прочь, в
желтый коридор, где в запахе онучей должны были затеряться его следы.
Он вздумал помучить себя за нерешительность и слабость и велел кучеру
проехать по Итальянской мимо дома Фредериксов. У знакомого парадного крыльца
стояли огнедышащие рысаки господина Ладимировского. "А что, если
остановиться и войти?" - подумал он, и безумие чуть было не сыграло с ним
злую шутку. Он даже успел крикнуть кучеру что-то несусветное, что-то такое
отчаянное о погубленной жизни, мальчишеское, злое...
- Не пойму, вашество, - засмеялся кучер, поворотившись и уже
останавливая коней у освещенного крыльца... Мятлев вовремя очнулся.
- Гони! - крикнул, задыхаясь. - Чего стал!
На следующий день ему принесли конверт от Анеты.
"Милый Сереженька, что-то произошло. Я сама еще ничего не понимаю, но
что-то все-таки произошло. Мы сидели, как ни в чем не бывало, за чаем, как
вдруг что-то произошло. Они оба страшно побледнели, видимо, что-то такое
сказали друг другу, не знаю что, и заторопились, и Ваш антагонист еле
сдерживался и уже не глядел в глаза. Может быть, она ему все сказала, чтобы
прекратить эту нелепую ситуацию, уж я не знаю... Во всяком случае, интуиция
мне подсказывает, что что-то произошло, и именно связанное с Вами и с нею.
Может, это Вы ее надоумили, сумасшедший? Ведь с Вас станет тряхнуть
стариной, воспользоваться, например, веревочной лестницей или допустить еще
что-нибудь несусветное..."

Анета не преувеличивала, как выяснилось позже. Когда Мятлев покинул дом
Фредериксов, хозяева пригласили гостей к столу. Они сидели за большим
круглым столом как будто непринужденно и вольно, и старый камергер, прикрыв
по обыкновению глаза, распространялся, как всегда, относительно преимуществ
российского испытанного, привычного, целеустремленного образа правления
перед неразберихой и мнимыми вольностями прочих цивилизаций. Царственная
Анета сидела рядом с самоваром, и руки ее были подобны рукам капельмейстера,
когда она, едва прикасаясь к чашкам, пускала их свободно плыть над столом,
по кругу, под тихую музыку зимнего вечера и собственных любезных интонаций.
Господин Ладимировский помещался как раз напротив. Темно-коричневый сюртук,
ослепительная рубашка из голландского полотна и галстук из фуляра кровавого
цвета - все это сверкало и переливалось, подчеркивая страсть вчерашнего
неродовитого москвича казаться чистопородным петербуржцем. Об этом как раз и
размышляла зоркая Анета, ибо блеск господина Ладимировского не предполагал
ничего, кроме, к сожалению, несметных кочевий да амбиции, грызущей душу,
подобно червю. "О, - подумала она, - этот не простит Лавинии ее чрезмерной
строгости по отношению к государю..." И она поглядывала на статского
советника, не испытывая к нему ничего, кроме банальной неприязни, и все в
нем казалось ей ничтожным, хотя скотовод держался безукоризненно и свободно;
уродливым, хотя супруг Лавинии был, скорее, красив и хорошо сложен и в его
сильной руке (не в пример мятлевской) белая чашка с голубым цветком
покоилась надежно.
Все были натуральны, лишь Лавиния выделялась некоторой скованностью, ее
тонкие руки почти не прикасались к чашке, словно она и впрямь обжигала; ее
улыбка была отрешенна, пламя свечей не отражалось в серых зрачках - они были
непроницаемы, холодны и таили, как казалось Анете, что-то непредвиденное и
дурное.
Постепенно тема разговора помельчала. Вместо высоких слов о
предназначении нации зазвучали простые, и обиходные, и доступные, и
трогательные слова о них самих, о доме, о линии судьбы, о краткости земного
бытия, о пристрастиях, запонках, гусиных потрохах, тафте, дурных вкусах,
мигренях, вере, неверности... Вдруг Лавиния наклонилась к своему супругу и
сказала торопливым шепотом так, чтобы слышал он один:
- Я встречалась с одним человеком... Я его люблю...
- Да, да, - сказал господин Ладимировский, обращаясь к Фредериксу, -
действительно, и вера, и гусиные потроха, и мигрени... - И затем Лавинии
шепотом:- Вы сошли с ума... Что вы врете? - И Анете: - Кстати, о мигрени...
Вот и легка на помине, - и кивнул на жену.
Едва они уселись в сани, как он сказал:
- С кем вы это?.. Что это вы врете? - и схватил ее за локоть. - Ну что
я вам сделал?
- Александр Владимирович, - произнесла она по складам, - я не должна
была об этом говорить... Но таиться невыносимо... ведь правда?
- Ну что я вам сделал? - почти крикнул он.
- Господи, - сказала она, - отпустите мой локоть, - и заплакала. -
Простите меня...
- Я не понимаю, зачем вам врать? Что я вам сделал? - Тут он пуще сжал
ее локоть. - Когда государь робко выразил вам свое расположение, вы
оскорбились этим, а тут, значит, такая история... Значит, вот оно как...
Зачем вы мне это все сказали?
- Ах, да отпустите же локоть, противно!
Дома они разбежались по своим углам. Случилось непоправимое. Одно слово
перевернуло все. В полночь он вошел к ней без стука. Она сидела у окна,
положив кулачки на колени. Господин Ладимировский был спокоен и сказал
заученно:
- Теперь все должно перемениться. Медовый месяц давно миновал. Я
отправляю вас в деревню...
Он долго дожидался ответа, собрался было выйти, хлопнув дверью, как
вдруг она сказала так плавно, нараспев, низким своим, обволакивающим
голосом:
- Вы меня не поняли. Я встречалась с этим человеком и я его люблю, при
чем же здесь деревня?
- Ах, при чем? - по-дурацки выкрикнул он. - То есть как это при чем? Я
все делаю ради вас, для вас, для вашей пользы! Разве я пекусь об себе?
Покуда вы не научились мыслить как истинная супруга, я должен делать это за
вас, это мой крест, мой долг, мое бремя; покуда вы неистовствуете,
удовлетворяя свои прихоти, погрязаете в счастливом эгоизме, мните себя
хозяйкой дома, я не сплю и поддерживаю вас под локотки, чтобы вы не
свихнулись от азарта, не сломали бы себе шею... Разве я пекусь об себе!.. -
И он выскочил из комнаты, хлопнув дверью.
Она продолжала сидеть, тупо уставившись в темное окно. Так прошел час,
два, и опять он вошел без стука.
- Давайте сделаем вот что, - сказал он совсем спокойно, как будто
ничего и не было. - Обдумаем все как следует...
- Хорошо, - неожиданно согласилась она.
- Не будем убивать друг друга, подождем, утро вечера мудреней, покуда
гром не грянет... не плюй в колодец... Вы сейчас ложитесь, спите, а утром
вам и думать об этом не захочется, ей-богу, вот вы увидите...
Едва он вышел, как она скинула с себя помятое визитное платье и юркнула
под одеяло.
Несчастный скотовод, сотрясаемый гневом, поднял тем временем людей,
велел запрягать сани, накинул шубу и помчался будить госпожу Тучкову.
"Что вы со мной сделали? Кого вы мне навязали? - намеревался крикнуть
он ей. - Вы говорили, обещали, клялись. Вот цена вашим клятвам!" Но тут же
подумал, что в голове юной фантазерки могло вспыхнуть что угодно и всему
придавать значение - значит унижаться, уподобляться ей. Она встречалась... С
кем? Да этого быть не может... С кем? С кем? Кто там? Какой?.. Мятлев?..
Вздор... Кто же еще? Никого... Невозможно. Бред... И как противно, мерзость.
Скакать ночью по Петербургу... Мерзость. Что я ей сделал? Высечь, отправить
в деревню, запереть, все врет, наврала с три короба, лгунья, пустомеля... Ее
мать предупреждала... ее мать, мать, мать...
Грубость успокоила. Госпожа Тучкова оделась молниеносно, по-солдатски.
Хотя статский советник успел за дорогу несколько поостыть, интуиция
подсказала ему, что открывать этого не следует, а, напротив, обрушить на
полячку свое несчастье, пусть спасает, пусть сама...
- Да вы ослышались! - крикнула госпожа Тучкова в ужасе. - Как это было?
Где? Что она сказала?.. Она что, так и сказала?.. Возьмите себя в руки. Это
вздор...
- Это вы возьмите себя в руки, сударыня. Я что?..
Почти загнав рысаков, они летели к проклятому дому на Знаменской, к
дому, так тщательно и любовно разукрашенному, задрапированному,
обставленному, обогретому и не принесшему счастья. Они летели, полагая
каждый про себя, что Лавинии давно и след простыл и она сама летит в эту
минуту в наемном экипаже черт знает куда, в пропасть, в бесчестье, в
позор...
- Она совсем дитя, боже милостивый, - воскликнула госпожа Тучкова с
плохо скрытым сомнением.
- Вот этого я и боюсь, - сказал статский советник, стараясь не верить
самому себе.
- Но я вас предупреждала о ее фантазиях. Вольно ж вам полагать, что она
могла и в самом деле... что она и вправду с кем-то... - сказала колдунья с
плохо скрытой неуверенностью.
- Да я ведь этого не думаю, - откликнулся господин Ладимировский, не
веря самому себе.
Лавиния проснулась, увидела возле кровати два застывших знакомых
скорбных силуэта и все тотчас вспомнила. Ей вдруг стало жаль их. И себя. И
она вдруг подумала о том, что ничего изменить нельзя, что они с Мятлевым
несоединимы и это судьба. Необходимо вмешательство высших сил. Да где они,
высшие силы?
- Лавиния, - сказала мать, - дитя, что это вы нафантазировали? Всех
переполошили. Александр Владимирович не в себе от вашей выходки.
...Затем Лавиния подумала, что если бы даже высшие силы и вмешались бы
и все закрутилось по их предначертанию, то все равно у нее у самой не
хватило бы сил карабкаться на эту отвесную скалу. Что высшие силы? Красивое
понятие, да и только, вот что они такое. Может быть, твои тонкие ручки с
тонкими окровавленными пальчиками и выдержали бы все это, да высшим силам не
до наших глупостей, не до нашего баловства. "Какая же это фантазия? - думал
меж тем господин Ла димировский, с изумлением и отчаянием остановив свой
взор на отрешенном лице юной своей погубительницы. - Нет, это не фантазия
никакая, и это лицо - не лицо фантазерки... - И тут на ум ему не могли
прийти ни Гейнсборо, ни Рокотов и ни Левицкий, когда он пытался понять это
лицо, такое спокойное, слегка скуластое и отрешенное от его супружеских
сомнений. - А если ж это и фантазия, то она у нее давняя, слишком давняя,
чтобы можно было ее остудить..." - Я думаю, что нам лучше уехать,
проветриться, - сказал он, - да ничего ведь и не было, так, пустяки одни...
И госпожа Тучкова засмеялась в ответ облегченно, то-есть делая вид, что все
уже позади, ибо над постелью дочери ей вспомнилось не что-нибудь
утешительное, а лишь единственное: маленькая Лавиния в чьем-то неприглядном
армячке убегает по глубокому снегу куда-то упрямо, вытянув длинную шейку,
непреклонно, словно пчелка на мед, и затем получает по щекам, но все
повторяется снова, и молодой в те времена князь Мятлев, о котором говорят
черт знает что, и есть тот мед, а неистовая пчелка все летит, летит, зная,
что будет бита, заперта в комнате... Да, да, она летит и летит...
И годы не стоят на месте. И чем эту пчелку остановишь?
- Конечно, все это вздор, - сказала госпожа Тучкова, не веря себе. -
Действительно, вам нужно уехать... - И не договорила - серые глаза Лавинии
уставились насмешливо и холодно. - Вы что, рехнулись? - крикнула колдунья,
теряя мужество. - Вы все еще бредите?..
- Сударыня, - вмешался супруг дочери, - не кричите, не нужно
обострять... Фантазия и есть фантазия. Нынче же и уедем. И все...
В комнате похолодало. Выпал снег. Потянулись упрямые синие следы
неведомо куда. Господин ван Шонховен, воздев картонный меч над головой,
проговорил с ужасающей жестокостью:
- Я люблю этого человека... Вы знаете кого... Сами вы фантазируете...
ничего нельзя изменить... огонь... шлагбаум... несчастья... - и потеряла
сознание.

60

"...март 12. 1851...
Они упрятали Лавинию в такой глуши и с таким искусством, что диву
даешься. Что за преступление! Где же вы, господин ван Шонховен? Амилахвари
лишился своего безукоризненного самообладания, устроил мне сцену и во всем
обвинил меня. Оказывается, я, вместо того, чтобы, не раздумывая, подхватить
Лавинию на руки и в неведомом экипаже прямо от Фредериксов укатить вместе с
нею к дьяволу, прочь, подальше от Петербурга, за шлагбаумы, в горную хижину,
предал бедную девочку и отдал ее в руки искусных палачей, легко, играючи, с
кавалергардской холодностью, как ту печальную жертву с большими серыми
глазами, чей крик до сих пор звучит укором и разрушает эту постылую
трехэтажную деревяшку..."

"...март 15...
Неужели возможно было извлечь из забвения старую ржавую цепь и вновь
употребить ее в дело? Бедный господин ван Шонховен!
Вчера под утро раздался душераздирающий скрежет. Мне показалось, что
дом рухнул. Афанасий привел архитектора, который, подобно доктору Шванебаху,
лазал по стенам и по потолку, прослушивая каждую доску, затем покачал
головой и объявил, что недуг смертелен и он не видит средств оживить мое
фамильное гнездо, будь оно неладно! Я велел Афанасию нанять подводы,
собраться в дорогу, упаковать все книги, стекло, статуи и везти все это в
Михайловку, до лучших времен. Теперь дым коромыслом. Мужики топчут паркет.
Примчалась Кассандра и заявила, что пришлет какого-то там итальянца
архитектора, который знаменит тем, что спас от гибели какую-то там башню во
Флоренции, и что он грозится с помощью каких-то растворов придать дому
прежний благополучный вид... Я изобразил, что очень рад, и поблагодарил ее,
и обещал подумать. Я понял из ее слов, что происшествие с Лавинией до ее
муравейника, к счастью, пока не докатилось. Однако моя поспешная радостная
благодарность не вызвала у нее ничего, кроме недоверия. Тут я, чтобы не
усугублять ее страхов и сомнений, заявил, что намерен даже вернуться в
департамент на службу... Черт дернул меня за язык!.. Она, конечно, не
поверила и поглядела на меня с ужасом, и все-таки какое-то легкое
симпатичное колебание произошло в ее душе. Необходима тишина, покуда я
что-нибудь предприму..."

"...март 29...
По Неве пошел лед, рановато, но бурно. Не было б беды! Во всем
Петербурге не удалось найти ни госпожи Тучковой, ни Калерии, ни самого
господина Ладимировского вместе с его рысаками. Единственное, что удалось
узнать с помощью Амилахвари, так это о длительном и внезапном отпуске по
болезни, который взял статский советник в почтовом ведомстве.
Наверное, они все скопом отравились вслед за Лавинией, чтобы караулить
ее по очереди, не считая полка гренадер, артиллерийской батареи и искусников
саперов.
Не я, а Амиран Амилахвари обезумел и нанял двух угрюмых прощелыг,
которые за щедрое вознаграждение носятся по Петербургу и вынюхивают без
всякой надежды на успех. Я слышу звон цепей и голоса мучителей господина ван
Шонховена. Мой друг, вероятно, прав. Мне следовало бы быть решительней хоть
здесь, в этом хоть как-то себя проявить. В конце концов, я сам вожделею к
неведомому пространству, так что же?..
Действительно, что же?.. Боюсь думать о любви. Теперь, после всего,
боюсь. С меня станет. Но ужели я могу отречься? Я стараюсь быть
хладнокровнее, сдержаннее. Когда тебе вверяют свою судьбу, следует несколько
поступиться привычками прежних лет. Нет, князь Сергей Васильевич,
развлекательная прогулка не предстоит вам. Я предчувствую тяготы и печали. И
хоть однажды в жизни... Да возьмите же себя в руки... Да позвольте себе
пренебречь слабостями, и нерешительностью, и робостью этого немолодого
преступника с лошадиным лицом, в очках... И хоть раз в жизни... Да заставьте
его, наконец, протянуть руку помощи другому... Да помолчите вы о своих
чувствах, не расточайте слов! Не считайте выгод. Твердо и мужественно
примите решение. Что же до любви, не нам решать, какая она. Вы только не
остыньте, не ослабейте, не предайте с изяществом... Хоть раз в жизни?.."

"...апрель 18...
Это уже совсем невероятно! Рассказываю по порядку. Нынче утром меня
разбудили, и я с радостью и ужасом узнал, что меня спрашивает госпожа
Тучкова. С ужасом потому, что кому приятно встречаться с ведьмой, пусть даже
самой современной, после всего, что было; а с радостью потому, что она жива,
в Петербурге и я могу прикрутить ее ремнями к скамье и сечь до тех пор,
покуда она не раскроет мне местопребывание дочери или не испустит дух, и
одной ведьмой будет меньше. Велю препроводить ее в ротонду, в пыль и
запустение. Затем спускаюсь сам. Вот волчица! Ну хоть бы полюбопытствовала,
какова судьба Сапеги... Ни слова. Как будто видит меня впервые. О, эти
нынешние волчицы! Тем, минувшим, ничего не стоило упасть в обморок,
всплеснуть руками, залиться краской до самого пупа. Эта же и бровью не
пошевелила.
Она. Милостивый государь, крайние обстоятельства вынудили меня
потревожить вас в столь раннее время.
Я. Прошу вас, присядьте, сударыня. Афанасий, смахни пыль!.. Чем могу
служить?
Она. Я вдова генерала Тучкова. Впрочем, это не имеет значения. Если вы
не запамятовали, князь, в давние времена, лет, верно, семь-восемь тому,
некий маленький мальчик захаживал в ваш дом (не понимаю, что его
привлекало), маленький мальчик с игрушечной саблей...
Я. С мечом.
Она. Ну конечно же! Вы вспомнили! Вы помните о нем?
Я. Нет, нисколько.
Она. Вы же только что...
Я. Это случайность... Мальчика не было, сударыня. Не было, готов
поклясться.
Она. Мальчика действительно не было, ибо это девочка наряжалась
мальчиком... Во всяком случае, суть заключена в том, что эта девочка тайком
приходила в этот дом (впрочем, я не настаиваю... может быть, и в
соседский)...
Я. Скорее всего, в соседский.
Она. Скорее всего, в соседский... Да, да. Так вот позвольте, князь,
рассказать вам очень короткую историю, ибо мне хотелось бы видеть вас в
качестве посредника в моем споре с вашим соседом, ввести вас в курс дела,
так сказать, ежели вы утверждаете, что мальчик, то есть девочка, не к вам
приходила, а именно к вашему соседу... Так вот, князь, в том доме, который
мы с вами имеем в виду, жил один человек - немолодой, развратный и большой
эгоист. О нем ходили слухи один ужаснее другого. Поговаривали, например, что
он соблазнял молоденьких неискушенных дурочек, а затем с помощью своего
преданного слуги топил их в Неве; что он добивался взаимности у некоторых
знатных дам, женился на них, а затем, получив их имение в собственность,
расправлялся со своими жертвами с помощью самых ужасных средств; что в его
доме собирались самые отъявленные карбонарии, и тогда уже не юным дурочкам
грозила гибель, а городам и государствам... Конечно, слухи есть слухи, - она
хохотнула, - однако кое-что все-таки за этим домом водилось, и вы должны
были бы слышать об этом по-соседски... Так вот, мать этой девочки поклялась,
что ноги ее дочери не будет в этом доме, а мать этой девочки, нужно вам
сказать, милостивый государь, слов на ветер никогда не бросала, знала себе
цену, ибо природа щедро одарила ее даром предвидения и вообще она была
колдунья; однако одной клятвы было мало во всей этой истории, ибо девочка
походила на мать упрямством, непреклонностью, своеволием, но если эти черты
в матери служили ей средством добиваться лучшей судьбы для дочери, то в
дочери они выглядели зловеще. Вы, князь, человек в высшей степени
благородный, несомненно, понимаете страдания матери, - тут она снова
хохотнула, - однако материнские запреты были бессильны, и тогда появился
человек, богатый, красивый, сильный, правда не знатный, но с хорошими
возможностями, и мать твердо решила спасать свое заблудшее дитя. Не скрою,
князь, помешательство дочери, которое она именовала любовью, не
прекратилось, но уж замужнюю даму, князь, всегда легче приструнить, не
правда ли? Всегда есть способы, всякие сдерживающие средства... - И она
хохотнула снова, хотя это уже напоминало всхлипывание. - Почему я
рассказываю это вам? Дело в том, милостивый государь, что судьба этих двух
дам мне небезразлична, и я хотела бы, чтобы вы намекнули вашему соседу, что
все его ухищрения напрасны, ибо мать полна такого энтузиазма, и
решительности, и такого отчаяния, что страшно подумать...
Тут я разозлился не на шутку и сказал, что молва о моем соседе сильно
преувеличена и что мой сосед обладает такой неслыханной настойчивостью и
неумолимостью, что ежели и он любит юную дочь той самой колдуньи, то вряд ли
он потерпит, чтобы предметом его любви помыкали, чтобы над ним насильничали
и своевольничали, а попытки упрятать молодую женщину до добра не доведут,
это уж определенно...
Она. Так вы полагаете, что это чудовище не откажется от своих грязных
намерений?
Я. Я убежден, сударыня. С любовью, сударыня, шутки плохи.
Она даже позеленела при этих словах, и некий вензель, который она
выводила пальцем на пыльной поверхности ломберного столика, превратился в
замысловатый узор.
- Какая ужасная пыль, - сказала она, сдерживая слезы, - как можно так
жить?
Пришлось запить ее посещение".

"...апреля 22...
Оказывается, весна! Она всегда споспешествовала удачам. В этой суете я
и не заметил, как она пришла и утвердилась. Все стало проще и понятней. А
вот и первая ласточка: Амирановы прощелыги сообщили, что Ладимировские
вернулись в Петербург как ни в чем не бывало и продолжают прежнюю жизнь,
если не считать заточения Лавинии. Но это уже полбеды. Анета вызвалась
заехать к ним. Может быть, что-нибудь и прояснится".

"...апреля 24...
Удача! Удача! Наконец-то после столь долгого молчания несколько строк
от Лавинии: "Готова пасть в ножки Анне Михайловне за ее доброту. Снова она.
Я истосковалась по Вас, меня измучили, где же выход? Я одна во всем
виновата, да теперь сетовать бесполезно. Ну хоть под окнами пройдитесь, я
погляжу на Вас... Теперь меня к Вам не подпустят ближайшие сто лет. Maman
пишет слезную жалобу. Наследнику. И от этого всего можно было бы прийти в
отчаяние, если б не глухая тайная надежда, что бог милостив и что-то
произойдет".
Бог милостив. Ждать невозможно. Сто лет... Какие там сто лет! Десять -
вот что, пожалуй, еще осталось. По прошествии этого срока будет страшно
спросить себя самого: что же ты предпринял, чтобы исправить несправедливую
волю судьбы? За все, за все дан мне был господин ван Шонховен. Он мой с тех
давних, незапамятных времен! Ждать невозможно! Пока весна, пока есть силы,
и, пусть жалкие, остатки человеческого достоинства, и крохотная надежда
спастись, следует этим воспользоваться. Никаких фантазий. О Анета,
пророчица, кладезь надежд, друг, сводня, будь благословенна во все времена!
Я тут же отправил Лавинии записку: "Единственное спасение - бегство. Далеко,
навсегда. Если Вы в силах, напишите. Я все приготовлю".

"...апреля 26...
Вот так история! Это знак мне собираться в дорогу. Последние возы ушли
в Михайловку. Дом опустел и замер.
Свербеев исчез. Афанасий явился ко мне в полдень с разинутым ртом, с
ужасом в глазах. Видеть не могу эту скотину.
Топтался, не мог выговорить ни слова, указывал рукой на дверь и
бестолково мычал. Наконец я прикрикнул. Он вдруг зарыдал и выдавил из себя:
- Ваше сиятельство, все ушли-с, если позволите... - Кто ушел? - не
понял я. - Что ты мелешь?
- Все-с как один. Никого не осталось... И повар, и кучер, и
садовник-с...
- Как ушли? - заорал я на дурака. - А вещи?
- Совсем ушли-с, - зарыдал он пуще, - вещи забрали и ушли-с. И лакеи
ушли-с... Я утречком встал распорядиться, а все ушли. Никого нету-с... Как
жить-то будем? Я осмотрел людскую, все службы. Действительно, все ушли в
неизвестном направлении. Остались Афанасий да Аглая, испуганные и
пришибленные.
Это знак. Это последнее предупреждение моей нерешительности. Амилахвари
так это и понял.
- Главное, чтобы эта скотина ничего не пронюхала, - сказал я ему, имея
в виду Афанасия".

"...апреля 28...
Лавиния на все согласна! "Слава 6oгy, я на все готова! Приказывайте".
Приказывать легко. Жизнь прекрасна. Все вижу удивительно четко, вот и
приказываю: вещей никаких, приобретем в дороге. Как только Амилахвари
выправит подорожную на свое имя, отправимся".


"...мая 3...
Афанасий рыдает откровенно. Почуял что-нибудь? Говорю: "Прекрати,
болван!" А он: "А как же-с, ваше сиятельство, все ушли, ровно мыши. Нынче
еще балка обломилась, если позволите..." Вот болван.
Как будто все продумано, осталось несколько мелочей. Подорожная готова.
Нынче, когда ездил за нею к Амирану, встретил всех старых знакомцев, они
словно сговорились непременно попасться мне на глаза. У Казанского поручик
Катакази в цивильном, с раздувшейся щекой кивнул мне запросто, идиот, как
собутыльнику. Фон Мюфлинг прогуливался вдоль Мойки. Не заметил. Литератор
Колесников перебегал Невский, был в форменном сюртуке. Увидел меня, побежал
шибче...
Решено: пятого мая! "Под любым предлогом к двенадцати часам посетить
Гостиный Двор. Амилахвари будет ждать Вас с экипажем в конце Перинной линии
с двенадцати до двух пополудни".
Наверное, я действительно люблю, если наконец решаюсь на все это,
отваживаюсь. А если я отваживаюсь, наверное, я люблю.
О Анета, дай бог тебе всяческого счастья!"

61

"Его Высокопревосходительству господину Дубельту Л. В.
Ваше Высокопревосходительство!
Вы были столь добры и снисходительны, что позволили мне, сошедшей с ума
от горя матери, по возможности подробно изложить Вам обстоятельства этого
дела.
Пятого мая моя дочь, Лавиния Ладимировская, супруга Действительного
Статского Советника господина Ладимировского, упросила меня сопровождать ее
в Гостиный Двор за покупками, так как боялась, что без сопровождения, одна,
сможет подвергнуться оскорбительным для ее чести преследованиям со стороны
небезызвестного князя Мятлева, вот уже много лет не дающего ей покоя.
Мы были у Гостиного Двора в двенадцать часов пополудни и, как обычно,
договорились, что ежели толпа и разведет нас в разные стороны, то встретимся
у афишной тумбы, что на Невском. Действительно, увлекшись покупками и
лицезрением разложенных товаров, мы потеряли друг друга из виду, и я
отправилась на условленное место ждать. Прождала я в состоянии все
усиливающейся тревоги более двух часов, кликнула извозчика и велела ему
гнать к дому на Знаменской. Однако дома моей дочери не было. Мы с господином
Ладимировским прождали ее до вечера, а затем в полном отчаянии надумали
скакать к дому князя Мятлева. Душа моя холодела при мысли, что старый
развратник, узурпатор и просто вор силой увез мою несчастную дочь в свое страшное логово и теперь может себе позволить надругаться над нею. Но едва мы подъехали к этому мрачному месту, как увиденное нами привело нас в еще большее смятение. Вместо знаменитого дома высилась гигантская груда обломков, все вокруг было покрыто толстым слоем пыли и известки; у калитки прямо в пыли сидел слуга этого человека и горько рыдал. Сердце мое облилось кровью! Как, подумала я, не хватало того, что он похитил мою дочь, он же её еще и погубил под обломками! "Что случилось? Где твой господин?" - спросила я рыдающего слугу. Он с трудом объяснил мне, что князь Мятлев еще утром уехал из дома, сказав ему: прощай, Афанасий. А через час слуга, раздумывая над словами барина, которых дотоле от него не знал, услышал страшный треск, успел выбежать на волю, и на его глазах это прибежище разврата рухнуло и превратилось в ничто. Тут господин Ладимировский, который до сей поры молчал, вдруг недобро рассмеялся и сказал, что ничего иного предполагать нельзя, как только то, что князь, похитив нашу Лавинию, отвез ее к кому-нибудь из своей шайки или попросту в свое имение. С души спало, как только я узнала, что в доме никто не находился, кроме, кажется, единственной горничной, которая так и осталась лежать там навеки.
Вот, Ваше Высокопревосходительство, каковы обстоятельства этого
ужасного происшествия. Конечно, исчезновение моей дочери - не самое главное из того, чем можно Вас обременять, но ее исчезновение связано с именем человека, многажды досаждавшего даже Государю, вот почему я осмеливаюсь тревожить Ваше Высокопревосходительство, ибо князь Мятлев - не просто дерзкий шалун, а возмутитель общества, сеятель безнравственности и всяческого зла. И, зная Вашу всесильность, умоляю Вас: найдите мою дочь, вырвите ее из рук негодяя.
Вашего Высокопревосходительства всепокорнейшая слуга
Е. Тучкова, вдова".



Булат Шалвович Окуджава (1924-1997).
Издание: "Путешествие дилетантов", Роман. Изд-во: "Современник",
Москва, 1990.


ПУТЕШЕСТВИЕ ДИЛЕТАНТОВ
(Из записок отставного поручика Амирана Амилахвари)

Роман


   КНИГА 2

Вернуться к содержанию

 Вернуться на главную страницу

 Кино. Театр. Copyright © 2006 by stranichka.net.  All rights reserved. Кино.Театр